Тайны СССР Глава 1 ч.2

ч.2

Спасал ли Г.И Семенов в ноябре 1917 г. А. Керенского?

В этой части мы уважаемый читатель займемся изучение двух вопросов о приписываемых биографами Г.И. Семенова его причастности к спасению А. Керенского при попытке его ареста большевиками в ноябре 1917 г. в Гатчине и о его в охране созванного в Петрограда – «Учредительного собрания». Тут мы так сказать я попытаюсь обосновать важность тезиса о «роли личности в истории» в противовес  марксисткой теории о том что историю создает народ ( народные массы)!

И тут (что касается Семенова Г.И.)  нам на помощь придёт сам А. Ф. Керенский. Он таки суме спастись от большевиков и убедившись с невозможности возврата к власти в России в 1918 г. тайно покинул страну и поселился в США, где и к нашему счастью написал свои мемуары, в которых он изложил свою версию о бегстве с Зимнего дворца 25 октября( : ноября) 1917 г.

Тайны СССР Глава 1 ч.2

    Поэтому далее я просто цитирую текст мемуаров, в попытке найти в нем какое-либо упоминание о Г.И. Семенове!

….. « Ночь с 24 на 25 октября прошла в напряженном ожидании. Мы ждали прибытия с фронта воинских частей.

Я вызвал их загодя, утром 25 октября они должны были быть в Петрограде. Однако вместо войск поступили телеграммы и телефонограммы о блокаде и саботаже на железных дорогах.

К утру (25 октября) войска так и не прибыли. Центральная телефонная станция, почтамт и большинство правительственных зданий были заняты отрядами Красной гвардии. Здание, где всего лишь день назад проходили бесконечные и бессмысленные дебаты Совета Республики, также захватили красногвардейцы.

Зимний дворец оказался в полной изоляции, с ним не было даже телефонной связи. После продолжительного заседания, которое затянулось до раннего утра, большинство членов правительства отправились домой, чтобы хоть немного передохнуть. Оставшись одни, мы с Коноваловым пошли в штаб военного округа, который находился совсем рядом на Дворцовой площади. С нами пошел еще один министр, Кишкин, наиболее известный в Москве либеральный деятель.

После краткого совещания было решено, что я немедленно отправлюсь навстречу эшелонам с войсками. Мы были абсолютно уверены, что паралич, охвативший демократический Петроград, будет преодолен, как только все поймут, что заговор Ленина — это не плод какого-то недоразумения, а предательский удар, полностью отдающий Россию на милость немцев.


На всех улицах вокруг Зимнего дворца стояли патрули Красной гвардии. Все контрольно-пропускные посты на подступах к Петрограду вдоль дорог к Царскому Селу, Гатчине и Пскову были тоже заняты большевиками.

Понимая всю рискованность такого шага, я решил ехать через город в автомобиле.

Такие поездки я совершал постоянно, и к ним все привыкли.

Когда подали мой превосходный открытый автомобиль, мы объяснили солдату-шоферу его задачу.

В последний момент, когда помощник командующего Петроградским военным округом, мой адъютант и я были готовы отправиться в путь, прибыли представители английского и американского посольств и предложили нам выехать из города в автомобиле под американским флагом.

Я поблагодарил союзников за их предложение, однако сказал, что главе правительства не пристало ехать по улицам русской столицы под прикрытием американского флага. Позднее я, однако, узнал, что один из моих офицеров, который не поместился в нашей машине, сел в автомобиль союзников, который следовал за нами на некотором расстоянии.

Попрощавшись с Коноваловым и Кишкиным, оставшимися в Петрограде, я тронулся в путь. Впереди сидели водитель и адъютант, я — в своей обычной полувоенной форме — сзади. Рядом со мной сидел помощник командующего войсками Петроградского округа Кузмин, напротив нас — еще два адъютанта.

Водителю было велено ехать по главной столичной улице в сторону контрольно-пропускных постов с обычной скоростью.

     Такой расчет полностью оправдался. Мое появление на улицах охваченного восстанием города было столь неожиданно, что караулы не успевали на это отреагировать надлежащим образом. Многие из «революционных» стражей вытягивались по стойке «смирно» и отдавали мне честь!

Выскочив за пределы города, водитель нажал на акселератор, и мы вихрем понеслись по дороге. Видимо, ему инстинктивно чудилось, будто кто-то уже донес Ленину и Троцкому о моем отъезде.

У контрольно-пропускного пункта у Московской заставы нас обстреляли, тем не менее мы благополучно прибыли в Гатчину. Несмотря на попытку задержать нас там, мы и Гатчину миновали благополучно.

К ночи мы добрались до Пскова, где размещалась Ставка командующего Северным фронтом. Чтобы чувствовать себя в полной безопасности, мы устроились на частной квартире моего шурина генерал-квартирмейстера Барановского. По моему приглашению на квартиру прибыл командующий генерал Черемисов, который, однако, как выяснилось, уже вступил во «флирт» с большевиками.

Движение войск к Петрограду, о котором я распорядился, было остановлено по его приказу. После довольно резкого разговора генерал Черемисов удалился.

У нас не было никаких сомнений, что он сообщит новым хозяевам положения о моем прибытии в Псков. А потому нам ничего не оставалось, как ехать дальше, в сторону фронта.

В маленьком городишке под названием Остров располагался 3-й Конный казачий корпус. Именно этому подразделению под командованием генерала Крымова надлежало в сентябре захватить столицу.

В разговоре со мной Черемисов сообщил, что новый командующий 3-м корпусом генерал Краснов, находясь в Пскове, пытался установить со мной связь. Я поинтересовался, где Краснов находится в настоящее время, и получил ответ, что он возвратился в Остров.

Мы решили немедленно отправиться в Остров и, если не найдем там Краснова, ехать в Могилев, чтобы встретиться в Ставке с начальником штаба Верховного главнокомандования генералом Духониным.

      Позже я узнал, что Духонин дважды пытался установить со мной связь по телефону, однако Черемисов воспрепятствовал нашему разговору.

Духонин по прямой линии связался со ставкой Северного фронта и разговаривал с начальником штаба Черемисова Лукирским. В самом начале разговора Лукирский сообщил Духонину, что командующий Северным фронтом отменил его (Духонина) приказ о переброске войск к Петрограду и что он (Лукирский) не может дать этому объяснения. Тогда Духонин спросил Лукирского, может ли он лично переговорить с Черемисовым. Такой разговор состоялся. Вот его запись:

Лукирский: Иду доложить об этом Главкосеву. Я передам командующему, что Вы находитесь на линии.

Черемисов: Здравствуйте, Николай Иванович (Духонин). Вы что-то начали сейчас говорить.

Духонин: Генерал Лукирский мне сообщил, что Вами отдано распоряжение, отменяющее отправку войск в Петроград по приказанию Главковерха, чем это вызывается?

Черемисов: Это сделано с согласия Главковерха, полученного мною от него лично…

Керенский от власти устранился и выразил желание передать должность Главковерха мне, вопрос этот, вероятно, будет решен сегодня же. Благоволите приказать от себя, чтобы перевозки войск в Петроград, если они производятся на других фронтах, были прекращены. Главковерх у меня. Не имеете ли Вы что передать ему?

    Духонин: Можно ли просить его к аппарату?

     Черемисов: Невозможно, в его интересах».

После продолжительного обсуждения положения на фронте и в Петрограде, относительно которого у двух генералов были прямо противоположные точки зрения, Духонин заявил Черемисову:

«Если Главковерх Керенский предполагает передать должность Вам, то я во имя горячей любви к Родине умоляю Вас разрешить мне передать об этом Временному правительству, с которым есть у меня связь, Вас же не останавливать отданных распоряжений о движении войск, назначенных в Петроград… Вам, как будущему Главковерху, не придется считаться с весьма тяжелыми…

Не дав Духонину закончить фразы, Черемисов прервал его словами: «Извиняюсь… Меня давно уже зовут, можно ли будет Вас вызвать часа через два?»

    26 октября генерал Духонин вызвал генерала Лукирского и сказал, что «вчера после отдачи распоряжения по отмене движения войсковых частей к Петрограду приехал Александр Федорович, который не разделяет мнения Главкосева о необходимости отмены движения назначенных войсковых частей к Петрограду.

Однако передать распоряжение с подтверждением приказа о движении на Петроград не удалось, так как у аппаратов революционным комитетом, сформировавшимся в Пскове, были поставлены особые дежурные члены этого комитета».

Без ведома Духонина по всем фронтам стало распространяться заявление генерала Черемисова, будто отправка войск в Петроград была остановлена с моего согласия, будто я сложил с себя полномочия Верховного Главнокомандующего и передал ему свои обязанности. Формирование на разных фронтах подразделений для переброски к Петрограду было прекращено, остановлены были и эшелоны с войсками, двигавшиеся к столице.

Утром 26 октября правда вышла наружу, однако несколько важнейших часов было потеряно.


За несколько минут до нашего отъезда в Остров у дверей раздался звонок, и в следующую секунду в комнату вошел генерал Краснов вместе с начальником своего штаба Поповым.

Черемисов лгал мне, сказав об отъезде генерала Краснова из Пскова. Однако, к счастью, Краснов понял, что командующий Северным фронтом стремится помешать нашей встрече, и решил по возможности разыскать меня самому. Зная о том, что Барановский мой шурин, он и направился к нему на квартиру.

К утру 26 октября мы оба уже были в штабе 3-го Конного корпуса в Острове. Вся «боевая мощь» корпуса сводилась к нескольким сотням казаков (500–600) и к нескольким пушкам. Все остальные части были отправлены на фронт и в район Петрограда. С этими жалкими остатками войск и артиллерии мы решились пробиться к Петрограду.

Наспех сколоченные большевиками военные комитеты и железнодорожники получили от Ленина приказ воспрепятствовать нашему возвращению в Петроград, однако остановить нас было не в их силах.

В тот же вечер в поезде на пути в Петроград мы узнали, что накануне ночью большевики захватили Зимний дворец и арестовали все Временное правительство.

Преодолев по пути немало трудностей, наш отряд без единого выстрела захватил утром 27 октября Гатчину.

Тысячи солдат, которые, как считалось, примкнули к большевикам, бросив оружие, бежали из города.

Тем же утром я получил в Гатчине донесение из Петрограда, что временный паралич преодолен и все сторонники Временного правительства в разных полках и военных школах втайне готовятся к сражению.

Мобилизованы также все подразделения боевиков партии эсеров. В помощь нам генерал Духонин вместе с командующими всех фронтов, за исключением Северного, направил воинские подразделения. С разных участков фронта к нам стремятся прорваться около 50 эшелонов с войсками. На фронте и в Москве вспыхнули бои между защитниками правительства и большевиками.

К тому времени большевики захватили самую в России мощную царскосельскую радиостанцию. Они немедленно начали вести пропагандистскую кампанию по деморализации русских войск на передовых линиях. Одновременно второй съезд Советов выступил со своим знаменитым обращением об установлении всеобщего демократического мира!

Войск у нас в Гатчине было очень мало. И противодействовать влиянию ленинской пропаганды на фронтовые части нам было нечем.

Краснов согласился со мной, что надо попытаться с боя захватить Царское Село и оттуда немедленно двинуться на Петроград, где нам на помощь придут верные воинские подразделения, офицеры кадетских корпусов и отряды боевиков из разных партий.

На рассвете 28 октября правительственные войска выступили из Гатчины.

Генерал Краснов находился в прекрасном расположении духа и был абсолютно уверен в успехе. Наши взаимоотношения основывались на полном взаимном доверии. Не желая вмешиваться в приказы Краснова, я остался в Гатчине, чтобы ускорить прибытие эшелонов, направленных нам на помощь.

Прошло несколько часов, а от Краснова никаких известий не поступало. Это озадачило меня, ибо как раз перед уходом войск из Гатчины мы получили крайне обнадеживающее сообщением состоянии дел в Царском Селе. За несколько часов положение не могло столь круто измениться. Я вызвал автомобиль и отправился вслед за Красновым.

На полпути между Царским Селом и Гатчиной находилась метеорологическая обсерватория. С ее вышки я в полевой бинокль разглядел расположение правительственных войск, которые пребывали в состоянии странной пассивности.

Я подъехал, чтобы разобраться в происходящем. Объяснения Краснова носили весьма туманный характер и были лишены смысла. Сам он держался сдержанно и формально.

Совершенно случайно я неожиданно различил в окружении генерала Краснова несколько знакомых людей, входивших в Совет казачьих войск. Этот Совет, одна из наиболее правых антидемократических организаций, придерживался политики «использовать Ленина для свержения Керенского».

Я спросил Краснова, почему рядом с ним находятся эти люди. Генерал казался крайне смущенным, однако уклонился от ответа. И тогда я понял причину внезапной остановки движения войск к Царскому Селу и перемены в поведении Краснова.

Мне пришлось оказать большое давление, чтобы заставить войска продолжить движение. И лишь ранним вечером, а не в полдень, как первоначально предполагалось, достигли мы окраин Царского Села. И тут Краснов доложил о своем намерении отвести войска несколько назад и взять город на следующий день. Это переполнило чашу моего терпения!

Как раз в этот момент к нам прибыл из столицы один из влиятельных политических деятелей и сообщил, что в Петрограде все готово для начала вооруженного восстания в поддержку правительственных войск, что население и все антибольшевистские партии с нетерпением ожидают нашего прибытия и что крайне важно действовать без промедления. Я отдал генералу Краснову письменный приказ немедленно занять Царское Село.

Он все еще колебался. Тогда я подъехал к контрольно-пропускному пункту на окраине города, где собралась толпа оборванных вооруженных солдат, встал во весь рост, вынул часы и объявил, что даю им три минуты, чтобы сложить оружие, после чего артиллерия откроет по ним огонь. Солдаты немедленно подчинились. Царское Село было таким образом взято без единого выстрела, но после 12 часов фатального промедления.

К утру 29 октября нём следовало быть в Петрограде, а мы дошли лишь до Царского Села.

    В тот день в столице вспыхнуло антибольшевистское восстание. В четыре пополудни меня позвали к телефону. Звонили из Михайловского дворца, расположенного в самом центре города, где разместился штаб сторонников правительства. Они просили прислать помощь, а мы были бессильны это сделать.

Финальный акт трагической борьбы Временного правительства за свободу и честь России разыгрался 30 октября вблизи знаменитой Пулковской обсерватории. Так называемые Пулковские высоты были в руках кронштадтских матросов.

В нашем распоряжении было 700 казаков, бронепоезд, пехотный полк, только что прибывший с фронта, и несколько полевых орудий. Едва наша артиллерия открыла огонь, солдаты Петроградского гарнизона оставили свои позиции, и в погоню за ними бросились казаки. Однако правый фланг большевиков, где находились кронштадтские матросы, не дрогнул.

Несмотря на тактический успех под Пулковом, мы были вынуждены вновь отойти к Гатчине. У нас просто не было сил, ни чтобы преследовать бегущего противника, ни чтобы укрепиться вдоль протяженной линии военных действий.

В Гатчине моральный дух правительственных войск стал стремительно падать. Генерал Краснов и офицеры его штаба стали уговаривать меня вступить с большевиками в мирные переговоры. Я твердо выступил против, однако 31 октября военный совет решил направить в Петроград свою делегацию. К Гатчине вот-вот должны были подойти подкрепления с фронта. В Луге, ближайшем к Гатчине городе, весь гарнизон был на стороне правительства. И я решил на какое-то время заняться игрой. В Петрограде уже был создан центр антибольшевистских сил

— «Комитет спасения родины и революции». Прибегнув в качестве курьера к помощи комиссара при Ставке Верховного командования Станкевича, я направил с ним непосредственно в адрес этого комитета свои условия перемирия, конечно же абсолютно неприемлемые для большевиков. Станкевич немедленно отбыл в столицу.

Глава 25

Моя жизнь в подполье

Бегство из Гатчины

31 октября 1917 года генерал Краснов направил делегацию казаков в Красное Село, вблизи Петрограда, для переговоров с большевиками о перемирии.

Ранним утром 1 ноября делегация казаков возвратилась в Гатчину вместе с большевистской делегацией во главе с П. Дыбенко.

Переговоры между двумя делегациями начались в нижнем зале Гатчинского дворца в присутствии генерала Краснова и его начальника штаба полковника Попова.

Результатов этих переговоров я ожидал в комнате на втором этаже. Почти сразу после начала встречи ко мне вошло несколько моих друзей с тревожным сообщением, что переговоры подходят к концу и казаки согласились выдать меня Дыбенко в обмен на обещание отпустить их на Дон при лошадях и оружии.

В пустом Гатчинском дворце со мной рядом было лишь несколько верных мне людей, выступавших в роли посредников и державших меня в курсе проходивших переговоров. Мы знали о деморализации казачьих частей и о подрывной деятельности в войсках.

И все же казалось невероятным, что генерал Краснов или офицеры казачьего корпуса опустятся до прямого предательства.

Генерал Краснов пришел ко мне приблизительно в 11 утра. Если у меня и раньше были основания относиться к нему с подозрением, то после разговора с ним подозрения мои еще более укрепились. Он стал убеждать меня отправиться в Петроград для переговоров с Лениным.

       Он уверял меня, что я буду в полной безопасности под защитой казаков и что другого выхода нет. Не стану вдаваться в подробности нашей последней встречи.

Оглядываясь назад, я понимаю, сколь трудно ему тогда пришлось, ибо по натуре своей он вовсе не был предателем.

Вскоре наверх прибежали мои «наблюдатели» и сообщили окончательные результаты переговоров.

Меня передают Дыбенко, а казакам разрешено возвратиться на Дон.

Время близилось к полудню.

Тайны СССР Глава 1 ч.2

Шум и крики внизу все усиливались. Я старался убедить близких мне людей спасаться бегством.

      Моего личного помощника Н. В. Виннера уговаривать не приходилось: мы с ним были полны решимости живыми не сдаваться.

Мы намеревались, как только казаки и матросы станут искать нас в передних комнатах, застрелиться в дальних помещениях.

В то утро 14 ноября 1917 года такое наше решение казалось логичным и единственно возможным. Мы стали прощаться, и тут вдруг отворилась дверь, и на пороге появились два человека — один гражданский, которого я хорошо знал, и матрос, которого никогда прежде не видел.

«Нельзя терять ни минуты, — сказали они.

— Не пройдет и получаса, как к вам ворвется озверевшая толпа.

Снимайте френч — быстрее!» Через несколько секунд я преобразился в весьма нелепого матроса: рукава бушлата были коротковаты, мои рыжевато-коричневые штиблеты и краги явно выбивались из стиля.

Бескозырка была мне так мала, что едва держалась на макушке. Маскировку завершали огромные шоферские очки. Я попрощался со своим помощником, и он вышел через соседнюю комнату.

Гатчинский дворец, построенный безумным императором Павлом I в форме средневекового замка, был своего рода ловушкой. Со всех сторон окруженный рвом, он имел лишь единственный выход — через подъемный мост.

Чтобы пройти сквозь толпу вооруженных людей к автомобилю, который ожидал нас во внешнем дворе, оставалось рассчитывать лишь на чудо. Вместе с матросом мы спустились по единственной лестнице вниз. Мы двигались как роботы, в сознании не было ни мыслей, ни ощущения опасности.

Без особых приключений мы добрались до внешнего двора, но никакого автомобиля там не обнаружили.

В отчаянье, не произнеся ни слова, мы повернули обратно. Должно быть, выглядели мы весьма странно. Стоявшие у ворот с любопытством смотрели на нас, однако, по счастью, среди них были и наши люди. Один из них подошел к нам и прошептал: «Машина ждет у Китайских ворот. Не теряйте ни минуты!»

Появился он как нельзя более кстати, ибо к нам уже двинулась толпа людей и положение наше становилось совсем отчаянным. Но тут один из обмотанных бинтами офицеров неожиданно «потерял сознание» и забился в конвульсиях, чем отвлек от нас внимание толпы. Не раздумывая, мы тотчас воспользовались этой помощью и побежали со двора в сторону Китайских ворот, от которых шла дорога на Лугу.

Затем мы пошли, не спеша и, чтобы не привлекать внимания, громко разговаривая.

Мое исчезновение было обнаружено минут через 30, когда ватага казаков и матросов ворвалась в мою комнату на верхнем этаже.

Немедленно во все стороны были брошены автомашины, и снова нам улыбнулось счастье. Нам навстречу по пустынной улице медленно тащилась телега. Остановив ее, мы посулили вознице хорошее вознаграждение, если он довезет нас до Китайских ворот.

У него буквально отвисла челюсть, когда два матроса сунули ему сторублевку.

У ворот нас ждала машина. Я быстро занял место рядом с офицером-водителем, а позади расположились матрос и несколько солдат с гранатами в руках.

Дорога до Луги была в превосходном состоянии, но мы все время оглядывались назад, ожидая в любой момент увидеть наших преследователей. Мы решили в случае их появления использовать до конца все имевшиеся у нас гранаты. Несмотря на всю напряженность, офицер-водитель казался совершенно спокойным и, управляя машиной, даже насвистывал какой-то веселый мотивчик из репертуара Вертинского.

Преследователи не догнали нас еще из-за одной удачи, которую подарила нам судьба.

Мой личный шофер, оставшийся в Гатчинском дворце, сохранил чувство верности ко мне. Он знал, что мы поехали в сторону Луги и, когда раскрылось наше исчезновение, поднял крик, заверив толпу, что на своем самом быстроходном автомобиле нагонит «негодяя». Понимая, что действительно без труда нагонит нас, он в дороге ловко организовал поломку машины.

Наконец мы подъехали к лесу. Заскрипели тормоза, и офицер произнес: «Выходите, Александр Федорович».

Вместе со мной вышел и мой матрос, которого звали Ваня. Трудно было понять, где мы очутились, — вокруг были только деревья, и весьма озадаченный, я попросил объяснений. «Прощайте, — сказал офицер, — Вам все объяснит Ваня.

Нам же надо ехать».

Он нажал на акселератор и исчез. «Понимаете. — сказал Ваня, — у моего дяди здесь в лесу дом. Места тут тихие и спокойные. Я, правда, не был здесь два года. Но если в доме нет прислуги, бояться нечего. Давайте рискнем, Александр Федорович!»

Мы двинулись по заросшей тропинке в глубь леса. Мы шли, окруженные мертвой тишиной, не думая и не размышляя о том, что нас ждет впереди. Я безгранично верил этим незнакомым мне людям, которые по каким-то причинам так беззаботно рисковали своей жизнью ради моего спасения.

Время от времени Ваня останавливался, чтобы убедиться в правильности пути. Я потерял счет времени, дорога стала казаться бесконечной. Внезапно мой спутник сказал: «Мы почти пришли». На полянке перед нами стоял дом.

«Посидите тут, а я посмотрю, что там делается». Ваня исчез в доме и почти тотчас же вернулся со словами: «Никакой прислуги. Служанка ушла вчера. Мои дядя и тетя будут счастливы видеть вас. Пойдемте».

                                                    Домик в лесу

Так началась моя жизнь в лесном приюте, где мне предстояло провести 40 дней.

Болотовы — чета немолодых людей — сердечно приветствовали меня. «Не беспокойтесь. Все будет хорошо», — утешили они меня. Убежище в своем доме они предложили мне с удивительным добросердечием и душевной щедростью, даже намеком, не дав мне понять, какому ради меня риску подвергают себя.

Они наверняка понимали, какая им грозила опасность, ибо 27 октября газета «Известия» под заголовком «Арест бывших министров» опубликовала следующее сообщение: «Бывшие министры Коновалов, Кишкин, Терещенко, Малянтович, Никитин и другие арестованы Революционным комитетом. Керенский бежал. Предписывается армейским организациям принять меры для немедленного ареста Керенского и доставки его в Петроград. Всякое пособничество Керенскому будет караться как тяжкое государственное преступление».

Мои преследователи повсюду искали меня. Им и в голову не пришло, что я скрываюсь под самым их носом, между Гатчиной и Лугой, а не где-нибудь на Дону или в Сибири. А мне тем временем не оставалось ничего другого, как затаиться, занявшись, насколько это возможно, изменением своей внешности.

Я отрастил бороду и усы. Бороденка была жиденькая, она кустилась лишь на щеках, оставляя открытыми подбородок и всю нижнюю часть лица. И все же в очках, со взъерошенными патлами по прошествии 40 дней я вполне сходил за студента-нигилиста 60-х годов прошлого века.

Те долгие ноябрьские ночи никогда не изгладятся из моей памяти. Мы постоянно были начеку, и Ваня ни на минуту не покидал меня. Под рукой мы все время держали гранаты, готовые в любой момент пустить их в ход. Днем нас окружал мирный, солнечный покой, а прошлое казалось призрачным и нереальным. Ночью же я не находил себе места от обуревавших меня кошмаров, от трагических видений тех событий, которые потрясли и потрясали мою страну. И все время сердце терзал страх — не столько за собственную участь, сколько за моих добрых хозяев. Стоило ночной мгле огласиться собачьим лаем из соседней деревни, мы вскакивали с кроватей и с гранатами в руках бросались к двери. Временами, особенно в первые дни моего пребывания в доме новых друзей, меня ночами порой охватывало такое отчаяние, что приход преследователей и арест казались счастливым избавлением. Это, по крайней мере, избавило бы меня от мучительных мыслей и страданий.

Однако мало-помалу у меня стало появляться ощущение, что большевики потеряли мой след и непосредственная угроза миновала. С помощью Вани я установил связи с Петроградом. Стали поступать последние новости, время от времени появлялись надежные посланцы от друзей. Я понимал, что мой долг — продолжить борьбу и служить делу России до самого конца.

Возвращение в Петербург

К концу пребывания в лесной сторожке меня стала преследовать навязчивая идея: попытаться пробраться в Петроград к открытию Учредительного собрания. Я считал, что это мой последний шанс изложить стране и народу, что я думаю о создавшемся положении.

В начале декабря к сторожке подкатило двое саней. Из них вывалилось несколько солдат в папахах, с ружьями и гранатами в руках. Это были надежные и отважные друзья, которые должны были отвезти меня в тайное лесное убежище, расположенное по дороге в Новгород.

Лесное поместье принадлежало богатому лесопромышленнику 3. Беленькому. Зимой оно было полностью отрезано от внешнего мира, а полуразвалившийся дом утопал в снежных сугробах. Сын Беленького проходил службу в гарнизоне Луги, и это он организовал мое бегство из Гатчины.

Теперь он приехал, как и обещал, за мной. Появление «большевиков» до смерти перепугало моих дорогих хозяев, и успокоились они лишь, когда узнали зачем явились мои гости.

Я переоделся, чтобы не отличаться от своих спутников. На прощанье чета стариков, не удержавшись от слез, подарила мне маленькую нательную иконку. Эта иконка — единственная вещь, которую я взял с собой, покидая Россию. Сердце мое разрывалось от печали, и я ничем не мог отплатить им за их доброту. Денег они бы не приняли, у меня не было даже возможности спасти их от возможных последствий оказанного мне теплого гостеприимства. Мой спутник матрос Ваня возвратился на свой корабль.

Молодой Беленький, я, а также три или четыре солдата ехали в первых санях, за которыми следовали вторые с пятью солдатами. Никто не обращал на нас никакого внимания, ибо повсюду теперь было полным-полно солдат, дезертировавших с фронта.

К месту назначения мы приехали ясной морозной зимней ночью. Несмотря на угрозу Советского правительства строго расправиться с теми, кто окажет мне помощь, мои спутники были в превосходном настроении. Они проявляли ко мне подчеркнутое внимание, словно стремясь успокоить и ободрить.

Прожив со мной целую неделю, Беленький на несколько дней уехал в Петроград, а по возвращении предложил перебраться поближе к городу. Мы снова уселись в сани, держа наготове ружья и гранаты, но при этом распевая армейские песенки и не переставая шутить и смеяться.»

 

Вот так обстояли дела о спасении со слов самого А. Ф. Керенского и  в его воспоминаниях нет ни одного упоминания имени Г.И. Семенова!

И, следовательно, мы вправе сделать вывод, что Г.И. Семенов не имел никакого отношения к отписываемы А.Ф. Керенским событиям, что происходили с ним в Гатчине!

    Но, еще остался жить исторический миф о том, что Керенский из Зимнего дворца  «бежал в «женском платье!

Тайны СССР Глава 1 ч.2

    И раз миф был, значить его кто-то сочинил. В связи с чем давайте попробуем разобраться в этом важном вопросе, ибо может мы все-таки там найдем след Г. И. Семенова?

А слова Александра Федоровича подтверждаются документами и мемуарами очевидцев, запечатлевших среди прочего наряд премьера непосредственно перед его отъездом из Зимнего: «Керенский был в широком сером драповом пальто английского покроя и в серой шапке, которую он всегда носил, – чтото среднее между фуражкой и спортивной шапочкой».

Ничего маскарадного, как видите.

Но был и второй побег.

Уже самый что ни на есть реальный. Случился он 1 ноября 1917 года, когда уже бывшему премьеру пришлось срочно покидать Гатчинский дворец, где Александр Федорович обосновался после отъезда из Петрограда.

Обстоятельства этого маскарада так до конца и не прояснены; есть версия, что воспользоваться чужим костюмом для побега из окруженного дворца Керенскому предложил его адъютант мичман Кованько, человек весьма артистичный по натуре.

Версия любопытная, особенно если учесть, что Кованько этот приходится дедом народному артисту России Александру Юрьевичу Домогарову. Но вот что вспоминал о побеге сам Александр Керенский: «Я преобразился в весьма нелепого матроса, рукава бушлата которого были коротковаты, мои рыжеватокоричневые штиблеты и краги явно выбивались из стиля. Бескозырка была мне так мала, что едва держалась на макушке. Маскировку завершали огромные шоферские очки».

И похоже, некоторые граждане до сих пор воспринимают этот сюжет как исторический факт.

Что ж, разберемся, в чем тут дело.

Бежал ли Керенский? Бежал. Причем дважды. Но маскарадом ему пришлось воспользоваться только в одном случае.

В таком одеянии Александр Федорович и покинул дворец. Некоторое время он провел в небольшой деревушке под Лугой, в начале 1918 года ненадолго пробрался в Петроград, откуда отправился в Финляндию – и снова вернулся в свою бывшую столицу.

Ожидал, видимо, благоприятных для него перемен. Однако большевики пришли к власти надолго, и Керенский вынужден был покинуть город и Россию.

А история с его гатчинским маскарадом практически сразу стала достоянием широких масс.    

       Уже на следующий день Зинаида Николаевна Гиппиус записала в дневнике: «В чистобольшевистских газетах трактуется с подробностями „бегство“ Керенского. Будто бы в Гатчине его предали изменившие казаки и он убежал на извозчике, переодевшись матросом».

Не будто бы – а точно.

От матросского костюмчика всего лишь шаг до женского платья.

И вот что примечательно: родилась эта легенда не в советской России, как можно бы подумать, а за границей. Эмигранты первой волны крайне не любили Керенского, считая его виновником собственных несчастий.

Характерный эпизод запечатлен в мемуарах Романа Борисовича Гуля – во время прогулки Керенского по одной из парижских улиц русская дама, шедшая с девочкой, остановилась и громко сказала, указав на бывшего премьера:

«Вот, Таня, смотри, этот человек погубил Россию!»

Еще показательней тон рассказа Аркадия Тимофеевича Аверченко о Керенском, напечатанного в 1923 году:

«Существует прекрасное русское выражение: – Со стыда готов сквозь землю провалиться. Так вот: я знаю господина, который должен бы беспрерывно, перманентно проваливаться со стыда сквозь землю. Но нет стыда у моего господина, и никуда он ни разу не провалился; вместо этого, пишет пышные статьи, иногда говорит пышные речи, живет себе на земной коре, как ни в чем не бывало, и со взглядами встречных перекрещивает свои взгляды, будто его хата совершенно с краю.

А ведь, вдуматься – черт его знает, что взваливает жизнь на плечи этого человека: умер поэт Блок – он виноват.

Расстреляли чекисты 61 человека – ученых и писателей – он виноват. Умерли от голода 2 миллиона русских взрослых и миллион детей – он виноват в такой же мере, как если бы сам передушил всех и каждого своими руками.

Миллионы русских беженцев пухнут от голода, страдают от лишений, от унижений – он, он, он – все это сделал он.

Господи, Боже ты мой! Да доведись на меня такая огромная, нечеловеческая, страшная ответственность, я отправился бы в знаменитый Уоллостонский парк, выбрал бы самое высокое в мире дерево, самую длинную на свете веревку – да и повесился бы на самой верхушке, чтоб весь мир видел, как я страдаю от мук собственной совести.

А мой господин, как говорят хохлы: и байдуже!»

       Тут уже не просто нелюбовь – ненависть.

     В такой атмосфере и родились слухи о женском платье.

Причем времени на разгон легенде потребовалось совсем немного.

Уже в 1921 году знаменитый адвокат Николай Платонович Карабчевский, человек весьма преклонных лет, написал в эмигрантских мемуарах: «Костюмироваться по маскарадному Керенский вообще любил, и был на это мастер.

     Как мне в свое время передавали, он однажды в масленицу явился в квартиру одного думца, где собрались гости, в облачении древнего римлянина времен республики, с мечом в руках.

     Все нашли, что в шлеме, изпод которого торчали его характернорастопыренные уши, и с мечом в руках, на своих тонких ногах, он весьма удачно выразил стойкую храбрость русского революционера.

   Позднее ему пришлось маскироваться уже не по случаю масленицы.

      Поцарствовав недолго в рабочей куртке, во имя углубления революции, и затем в походной форме потешного „главнокомандующего^ он бежал из Зимнего дворца, как утверждали, в платье и в головной косынке сестры милосердия, что при его бритобесцветной физиономии дало ему возможность благополучно скрыться.

     В каком костюме он впоследствии удирал от большевиков заграницу, мне в точности не известно».

Тайны СССР Глава 1 ч.2

Большевикам новая байка тоже пришлась по вкусу, хотя они на первых порах постеснялись столь уж откровенно пренебрегать исторической правдой.

Сюжет с женским платьем агитпроповцы перенесли в Гатчину, к месту реального маскарада. В 1927 году на литографированном лубке «Бегство Керенского из Гатчины» экспремьер был запечатлен в женской одежде с характерной подписью: «За 10 минут до ареста, 14 ноября, около 3х часов дня, Керенский, переодевшись женщиной и воспользовавшись волнением во дворце, бежал от возмущенных казаков и солдат»

А еще десятью годами позже всей стране стала известна картина «Бегство Керенского из Гатчины в 1917 году», которую написал художник Григорий Михайлович Шегаль.

В одной из комнат Гатчинского дворца собрались четыре «бывших»: один уничтожает бумаги, другой настороженно стоит у двери с оружием в руке, третий возится с разбросанной одеждой, а четвертый – Керенский – спешно облачается в платье сестры милосердия. В советское время репродукция этой картины постоянно печаталась в исторических сочинениях и учебниках.

В конце концов, версия о постыдном бегстве из Гатчины была фактически канонизирована в сталинском «Кратком курсе» истории ВКП(б): «что касается Керенского, то он, переодетый в женское платье, успел скрыться».

Постепенно миф набрал обороты и проник во все поры жизни советского общества. В кинофильме 1970 года «Посланники вечности» – с музыкой великого Дмитрия Дмитриевича Шостаковича! – авторы воссоздали сцену бегства Керенского в женском платье, только уже не из Гатчины – из Зимнего дворца. Таким оказался новый виток легенды.

Тайны СССР Глава 1 ч.2

       Разгон Учредительного собрания и роль Г.И. Семенова в охране

И тут надо сказать что вначале руководство ПРС (эсеров) было в вопросе реализации идеи Учредительного собрания как высшего законодательного органа России были решительно.

Верховный руководитель ПСР Абрам Гоц сказал тогда:

«Если Смольные самодержцы посягнут и на Учредительное собрание… партия с. — р. вспомнит о своей старой испытанной тактике». Большевики Учредительное собрание разогнали, и эсеры в самом деле всерьёз стали вспоминать боевое прошлое».

Не обошлось без в этом деле и без Семенова. Тем более что он   после октября 1917 года становится членом ЦК ПСР.

Но полка эсеры грозили террором большевики сумели по-тихому саботировать начало работы Учредительного собрания, а потом и прекратить его работу, распустил делегатов.

И вот как это было сделано!

Учредительное собрание — представительный орган в России, избранный в ноябре 1917 года и созванный в январе 1918 года для определения государственного устройства России.

Национализировало помещичью землю, призвало к заключению мирного договора, провозгласило Россию федеративной демократической республикой, тем самым отказавшись от монархической формы правления (хотя ещё в сентябре 1917 года Временное правительство объявило Россию республикой). Собрание отказалось рассматривать Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа, которая наделяла бы советы рабочих и крестьянских депутатов государственной властью, тем самым сделало нелегитимными дальнейшие действия советов.

Разогнано Всероссийским центральным исполнительным комитетом Советов рабочих и солдатских депутатов, разгон подтверждён III Всероссийским Съездом Советов рабочих и крестьянских депутатов.

После выборов Учредительного собрания стало ясно, что оно будет эсеровским по своему составу.

Кроме того, в состав Собрания были избраны такие политики, как Керенский, атаманы Дутов и Каледин, украинский генеральный секретарь военных дел Петлюра (см. Список членов Учредительного собрания).

Курс большевиков на радикальные преобразования оказался под угрозой. Кроме того, эсеры были сторонниками продолжения «войны до победного конца» («революционное оборончество»), что склонило колеблющихся солдат и матросов к разгону Собрания.

Коалиция большевиков и левых эсеров приняла решение разогнать собрание как «контрреволюционное».

Резко против Собрания был настроен Ленин. Н. Н. Суханов в своей фундаментальной работе «Записки о революции» утверждал, что Ленин уже после своего прибытия из эмиграции в апреле 1917 года считал Учредительное собрание «либеральной затеей».

Комиссар пропаганды, печати и агитации Северной области Володарский шёл ещё дальше и заявлял, что «массы в России никогда не страдали парламентским кретинизмом», и «если массы ошибутся с избирательными бюллетенями, им придётся взяться за другое оружие».

При обсуждении Каменев, Рыков, Милютин выступили с «проучредиловских» позиций. Наркомнац Сталин 20 ноября предлагал отсрочить созыв Собрания.

Наркоминдел Троцкий и сопредседатель большевистской фракции в Учредительном Собрании Бухарин предлагали созвать «революционный конвент» из большевистской и левоэсеровской фракций, по аналогии с событиями Французской революции. Эту точку зрения поддерживал также левый эсер Натансон.

Тайны СССР Глава 1 ч.2

По воспоминаниям Троцкого

Незадолго до созыва «Учредилки» к нам зашёл Марк Натансон, старейший член ЦК партии левых эсеров и с первых слов сказал: — ведь придётся, пожалуй, разогнать Учредительное собрание силой…

— Браво! — воскликнул Ленин. — Что верно, то верно! А пойдут ли на это ваши?

— У нас некоторые колебания, но я думаю, что в конце концов согласятся.

23 ноября 1917 года большевики под руководством Сталина и Петровского заняли уже выполнившую свою работу Комиссию по выборам в Учредительное собрание, назначив в ней новым комиссаром М. С. Урицкого.

     26 ноября Предсовнаркома Ленин подписал декрет «К открытию Учредительного собрания», потребовавший для его открытия кворума в 400 человек, причём открывать Собрание должно было, согласно декрету, лицо, уполномоченное Совнаркомом, то есть большевик.

Таким образом, большевикам удалось отсрочить открытие Собрания до момента, когда в Петрограде соберутся его 400 делегатов.

28 ноября в Петрограде собрались 60 делегатов, в основном — правых эсеров, которые пытались начать работу Собрания.

Вечером 28 ноября, в помещениях Синода состоялось многолюдное собрание чиновников высших государственных учреждений, настроенных враждебно к большевикам. Были прочитаны доклады об Учредительном собрании.

Во время дискуссии в здание вошли представители ВРК и красногвардейцы, всех арестовали, обыскали и несколькими партиями доставили в Смольный.

Некоторые арестованные содержались в Пересыльной тюрьме до конца декабря 1917 года, а 1 мая 1918 года все задержанные были амнистированы. Вряд ли это собрание было поддержано церковью, так как большевики даже не стали опечатывать здание Синода или выставлять караул у его дверей.

В тот же день Предсовнаркома Ленин объявил вне закона партию кадетов, выпустив декрет «Об аресте вождей гражданской войны против революции».

Сталин комментировал это решение словами: «мы определённо должны добить кадетов, или они нас добьют». Левые эсеры, в целом приветствуя этот шаг, выражали недовольство тем, что подобное решение было принято большевиками без согласования со своими союзниками. Резко против выступил левый эсер И. З. Штейнберг, который, назвав кадетов «контрреволюционерами», выступил при этом против ареста в данном случае целой партии поголовно. Была закрыта кадетская газета «Речь», которая через две недели вновь открылась под названием «Наш век».

28 ноября 1917 года прошло собрание.

Тайны СССР Глава 1 ч.2

29 ноября большевистский Совнарком запретил «частные совещания» делегатов Учредительного Собрания. Тогда же правые эсеры сформировали «Союз защиты Учредительного собрания».

В целом внутрипартийная дискуссия закончилась победой Ленина. 11 декабря он добился переизбрания бюро большевистской фракции в Учредительном Собрании, часть членов которого высказалась против разгона.

12 декабря 1917 Ленин составил «Тезисы об Учредительном собрании», в которых заявил, что «…Всякая попытка, прямая или косвенная, рассматривать вопрос об Учредительном собрании с формальной юридической стороны, в рамках обычной буржуазной демократии, вне учета классовой борьбы и гражданской войны является изменой делу пролетариата и переходом на точку зрения буржуазии», а лозунг «Вся власть Учредительному собранию» был объявлен лозунгом «калединцев». 22 декабря Зиновьев заявил, что под этим лозунгом «кроется лозунг „Долой Советы“».

20 декабря Совнарком принял решение открыть работу Собрания 5 января. 22 декабря постановление Совнаркома утвердил ВЦИК. В противовес Учредительному собранию большевики и левые эсеры готовились созвать III Всероссийский Съезд Советов в январе 1918 года. 23 декабря в Петрограде было введено военное положение.

Уже 1 января 1918 произошло первое неудачное покушение на Ленина, в котором был ранен Фриц Платтен.

Через несколько лет находившийся в эмиграции князь И. Д. Шаховской объявил, что организатором покушения был он и выделил на эти цели полмиллиона рублей.

Исследователь Ричард Пайпс также указывает, что в этом покушении оказался замешан один из бывших министров Временного правительства, кадет Н. В. Некрасов, однако был «прощён» и впоследствии перешёл на сторону большевиков под фамилией «Голгофский».

В середине января сорвалось второе покушение на Ленина: на приём к М. Д. Бонч-Бруевичу явился с повинной солдат Спиридонов, заявивший, что он участвует в заговоре «Союза георгиевских кавалеров» и получил задание ликвидировать Ленина.

В ночь на 22 января ВЧК арестовала заговорщиков в доме 14 на Захарьевской улице, в квартире «гражданки Саловой», однако затем их всех по личной просьбе отправили на фронт.

По крайней мере двое из заговорщиков, Зинкевич и Некрасов, впоследствии присоединились к «белым» армиям.

А вот вожди ПСР куда входил и Г. И. Семенов видя такой беспредел со стороны  большевиков  совершили  первую роковую для них  ошибку!

На заседании ЦК ПСР, состоявшемся 3 января 1918 г., было отвергнуто, «как несвоевременное и ненадёжное деяние», вооружённое выступление в день открытия Учредительного собрания, предлагавшееся военной комиссией партии.

Борис Петров и я посетили полк, чтобы доложить его руководителям о том, что вооружённая демонстрация отменяется и что их просят «прийти на манифестацию безоружными, дабы не пролилась кровь».

Вторая половина предложения вызвала у них бурю негодования…

    «Да что вы, товарищи, в самом деле, смеётесь, что ли над нами? Или шутки шутите?.. Мы не малые дети и, если бы пошли сражаться с большевиками, то делали бы это вполне сознательно… А кровь… крови, может быть, и не пролилось бы, если бы мы вышли целым полком вооружённые».

Долго мы говорили с семёновцами и чем больше говорили, тем становились яснее, что отказ наш от вооружённого выступления воздвиг между ними и нами глухую стену взаимного непонимания.

   «Интеллигенты… Мудрят, сами не зная, что. Сейчас видно, что между ними нет людей военных».

Л. Д. Троцкий впоследствии ехидно заметил об эсеровских депутатах следующее:

«Зато они тщательно разработали ритуал первого заседания. Они принесли с собой свечи на случай, если большевики потушат электричество, и большое количество бутербродов на случай, если их лишат пищи. Так демократия явилась на бой с диктатурой — во всеоружии бутербродов и свечей.

К моменту созыва собрания один из лидеров Конституционно-демократической партии (Партии народной свободы) и депутат Учредительного собрания Шингарёв был арестован большевистскими властями 28 ноября (в день предполагавшегося открытия Учредительного собрания), 5 (18) января находился в заключении в Петропавловской крепости. 6 (19) января он был переведён в Мариинскую тюремную больницу, где в ночь на 7 (20) января был убит матросами вместе с другим лидером кадетов, Кокошкиным.

Разгон демонстрации в поддержку собрания

5 (18) января в «Правде» вышло постановление за подписью члена коллегии ВЧК, с марта главы Петроградской ЧК, М. Урицкого, которым всякие митинги и демонстрации в Петрограде были запрещены в районах, прилегающих к Таврическому дворцу.

Это было сделано из опасения каких-либо провокаций и погромов, так как недавно, 11 декабря Таврический дворец уже захватывался вооружённой толпой. Известно было и о намерении правых эсеров выступить с оружием в руках.

Эсеры предполагали вывести Семёновский и Преображенский полки в сопровождении броневиков Измайловского бронедивизиона. Готовилось также «изъятие из употребления в качестве заложников» Ленина и Троцкого.

Только 3 января ЦК правых эсеров отказался от этих планов.

       Броневики оказались выведены из строя, вследствие чего солдаты отказались выйти из казарм, а поддержкой рабочих заручиться не удалось. Устранение же лидеров большевиков руководство эсеров сочло нецелесообразным, так как это вызвало бы «такое возмущение среди рабочих и солдат, что это может окончиться всеобщим погромом интеллигенции. Ведь для многих и многих Ленин и Троцкий популярные вожди…»

По свидетельству Бонч-Бруевича, инструкция по разгону манифестантов гласила:

«Безоружных возвращать обратно. Вооружённых людей, проявляющих враждебные намерения, не допускать близко, убеждать разойтись и не препятствовать караулу выполнять данный ему приказ.

В случае невыполнения приказа — обезоружить и арестовать. На вооружённое сопротивление ответить беспощадным вооружённым отпором. В случае появления на демонстрации каких-либо рабочих убеждать их до последней крайности, как заблудившихся товарищей, идущих против своих товарищей и народной власти».

Одновременно большевистские агитаторы на важнейших заводах (Обуховском, Балтийском и др.) пытались заручиться поддержкой рабочих, но успеха не имели. Рабочие сохраняли нейтралитет.

Вместе с тыловыми частями латышских стрелков и Литовского лейб-гвардии полка большевики окружили подступы к Таврическому дворцу.

Сторонники Собрания ответили демонстрациями поддержки; по разным данным, в манифестациях участвовало от 10 до 100 тысяч человек.

Количество погибших оценивалось с разбросом от 8 до 21 человека. Официально была названа цифра 21 человек (Известия ВЦИК, 6 января 1918 г.), раненых сотни. Среди погибших были эсеры Е. С. Горбачевская, Г. И. Логвинов и А. Ефимов. Через несколько дней жертвы были похоронены на Преображенском кладбище.

5 января произошёл разгон демонстрации в поддержку Учредительного собрания в Москве. По официальным данным (Известия ВЦИК. 1918. 11 янв.) число убитых более 50, раненых — более 200[16]. Перестрелки длились весь день, было взорвано здание Дорогомиловского Совета, при этом погибли начальник штаба Красной гвардии Дорогомиловского района П. Г. Тяпкин и несколько красногвардейцев.

                                         Первое и последнее заседание

Заседание Учредительного собрания открылось 5 (18) января 1918 в Таврическом дворце в Петрограде. На нём присутствовало 410 депутатов; большинство принадлежало эсерам-центристам, большевики и левые эсеры имели 155 мандатов (38,5 %). Открыл заседание по поручению ВЦИК его председатель Я. Свердлов, который выразил надежду на «полное признание Учредительным Собранием всех декретов и постановлений Совета Народных Комиссаров» и предложил принять написанный В. И. Лениным проект «Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа», 1-й пункт которой объявлял Россию «Республикой Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов».

Декларация повторяла резолюцию съезда Советов об аграрной реформе, рабочему контролю и миру. Однако Собрание большинством в 237 голосов против 146 отказалось даже обсуждать большевистскую Декларацию.

Председателем Всероссийского учредительного собрания был избран Виктор Михайлович Чернов, за которого было отдано 244 голоса. Второй претенденткой была лидер партии левых эсеров Мария Александровна Спиридонова, поддержанная большевиками; за неё отдали свои голоса 153 депутата.

Ленин через большевика Скворцова-Степанова предложил Собранию пропеть «Интернационал», что и выполнили все присутствовавшие социалисты, от большевиков до резко оппозиционных им правых эсеров.

Во время второй части заседания, в третьем часу ночи, представитель большевиков Фёдор Раскольников заявил, что большевики (в знак протеста против непринятия Декларации) покидают заседание. От имени большевиков он заявил, что, «не желая ни минуты прикрывать преступления врагов народа, мы заявляем, что покидаем Учредительное собрание с тем, чтобы передать Советской власти депутатов окончательное решение вопроса об отношении к контрреволюционной части Учредительного собрания».

По свидетельству большевика Мещерякова, после ухода фракции многие охранявшие Собрание солдаты караула «взяли винтовки наизготовку», один даже «прицелился в толпу делегатов-эсеров», а Ленин лично заявил, что уход большевистской фракции Собрания «так подействует на держащих караул солдат и матросов, что они тут же перестреляют всех оставшихся эсеров и меньшевиков».

Один из современников, Вишняк М. В., комментирует обстановку в зале заседаний следующим образом:

«Спустившись с помоста, я пошёл посмотреть, что делается на хорах… Отдельные группы продолжают «митинговать», спорить. Кое-кто из депутатов пытается убедить солдат в правоте собрания и преступности большевиков. Проносится: «И Ленину пуля, если обманет!»

Вслед за большевиками в четыре часа утра Собрание покидает левоэсеровская фракция, заявившая через своего представителя Карелина, что «Учредительное собрание не является ни в коем случае отражением настроения и воли трудящихся масс… Мы уходим, удаляемся из этого Собрания… Мы идём для того, чтобы наши силы, нашу энергию принести в советские учреждения, в Центральный Исполнительный Комитет».

Оставшиеся депутаты под председательством лидера эсеров Виктора Чернова продолжили работу и приняли следующие документы:

Закон о земле, провозглашавший землю общенародной собственностью; (в нем используется термин «Российская республика», тем самым подтверждено решение Временного правительства от 1 (14) сентября 1917 о провозглашении России республикой)

Обращение к воюющим державам с призывом начать мирные переговоры;

постановление о провозглашении Российской демократической федеративной республики[18]; за 2 дня до этого ВЦИК провозгласил Российскую Советскую Республику федерацией советских национальных республик[19]).

Разгон Учредительного собрания

Ленин распорядился не разгонять собрание сразу, а дождаться прекращения заседания и тогда закрыть Таврический дворец и на следующий день уже никого туда не пускать.

Заседание, однако, затянулось до поздней ночи, а затем и до утра. В 5-м часу утра 6 (19) января, сообщив председательствующему эсеру Чернову, что «караул устал»

(«Я получил инструкцию, чтобы довести до вашего сведения, чтобы все присутствующие покинули зал заседаний, потому что караул устал»), начальник охраны анархист А. Железняков закрыл заседание, предложив депутатам разойтись.

6 января в 4-40 утра делегаты расходятся, постановив собраться в тот же день в 17-00. Председатель Совнаркома Ленин приказывает охране Таврического дворца «не допускать никаких насилий по отношению к контрреволюционной части Учредительного собрания и, свободно выпускать всех из Таврического дворца, никого не впускать в него без особых приказов».

Комиссар Дыбенко заявил начальнику охраны Железнякову, что требуется разогнать Собрание силой немедленно, не дожидаясь окончания заседания («приказ Ленина отменяю. Учредилку разгоните, а завтра разберемся»).

Сам Дыбенко был также избран в Учредительное собрание от Балтийского флота; на заседании он послал в президиум записку с издевательским предложением «избрать Керенского и Корнилова секретарями».

Вечером того же дня, 6 января, депутаты нашли двери Таврического дворца запертыми на замок. У входа стоял караул с пулемётами и двумя лёгкими артиллерийскими орудиями. Охрана сказала, что заседания не будет. 9 января был опубликован декрет ВЦИК о роспуске Учредительного собрания, принятый 6 января.

6 января 1918 года газета «Правда» объявила, что

Прислужники банкиров, капиталистов и помещиков, союзники Каледина, Дутова, холопы Американского доллара, убийцы из-за угла правые эсеры требуют в учр. собрании всей власти себе и своим хозяевам — врагам народа.

На словах будто бы присоединяясь к народным требованиям: земли, мира и контроля, на деле пытаются захлестнуть петлю на шее социалистической власти и революции.

Но рабочие, крестьяне и солдаты не попадутся на приманку лживых слов злейших врагов социализма, во имя социалистической революции и социалистической советской республики они сметут всех её явных и скрытых убийц.

18 января Совнарком принимает декрет, предписывающий устранить из действующих законов все ссылки на Учредительное Собрание. 18 (31) января III Всероссийский Съезд Советов одобрил декрет о роспуске Учредительного Собрания и принял решение об устранении из законодательства указаний на его временный характер («впредь до созыва Учредительного собрания»).

«Караул устал»

«Караул устал» — историческая фраза, якобы сказанная матросом Железняком (который был начальником караула Таврического дворца, где собралось Всероссийское учредительное собрание) при разгоне Учредительного собрания 6 (19) января 1918 года в 4 часа 20 минут утра.

Согласно официальной советской биографии матроса Железняка, дело обстояло так:

«В 4 часа 20 минут утра Железняков …твёрдой поступью вошел в огромный, ярко освещённый зал дворца, прошёл мимо рядов, поднялся на трибуну. Он подошёл к Чернову, положил ему на плечо свою сильную руку и громко сказал:

— Прошу прекратить заседание! Караул устал и хочет спать…

Произносивший в это время с большим пафосом свою речь левый эсер Фундаминский застыл на полуслове, уставив испуганные глаза на вооружённого матроса.

Придя в себя после минутной растерянности, охватившей его при словах Железнякова, Чернов закричал:

— Да как вы смеете! Кто вам дал на это право?!

Железняков сказал спокойно:

— Ваша болтовня не нужна трудящимся. Повторяю, караул устал!

Из рядов меньшевиков кто-то крикнул:

— Нам не нужен караул!

Перепуганный Чернов что-то начал торопливо говорить секретарю Учредительного собрания Вишнякову.

В зале поднялся шум. С хоров раздались голоса:

— Правильно! Долой буржуев!

— Хватит!»

Бухарин вспоминал:

«В ночь разгона Учредительного собрания Владимир Ильич позвал меня к себе… Под утро Ильич попросил повторить что-то из рассказанного о разгоне Учредилки и вдруг рассмеялся. Смеялся он долго, повторял про себя слова рассказчика и всё смеялся, смеялся. Весело, заразительно, до слёз. Хохотал».

Хотя правые партии потерпели на выборах сокрушительное поражение, так как часть из них была под запретом, и агитация за них была запрещена большевиками, защита Учредительного собрания стала одним из лозунгов Белого движения.

На в заключение рассказа о разгоне Учредительного собрания  я приводу отрывок  из воспоминания его перового и последнего руководителя В.ЧЕРНОВА

«Ко дню открытия Учредительного Собрания готовились обе стороны. Ленин, отличный практик-стратег, не смущался тем, что и под ливнем самых соблазнительных декретов страна устояла и ответила ему вотумом недоверия, послав в Учредительное Собрание абсолютное большинство социалистов-революционеров.

Из удачного октябрьского опыта он знал, что всего существеннее – иметь большинство в решающий момент на решающем участке войны. И, подтянув для верности в Петроград еще своих надежных латышей, он составлял диспозицию уличного столкновения. Мы знали, что большевики в Питере полные господа положения, но не теряли надежды. На фабриках и заводах шел процесс отрезвления и разочарования в Совнаркоме. Мы могли рассчитывать на многочисленные колонны демонстрантов из всех рабочих районов к Таврическому дворцу для приветствия Учредительно Собрании. Если их пустят, мы будем окружены живой стеной, защищающей от всякой попытки разгона.

День открытия Учредительного Собрания был назначен еще Временным правительством. Вынести всю тяжесть на своих плечах предстояло нашей партии, за которую на выборах высказалось абсолютное большинство народа.

Петербург не с нами. Но с нами большинство страны. За большевиков высказалось не более четверти избирателей – свыше 9 миллионов голосов, тогда как за партию социалистов-революционеров – 21 миллион, т.е. 58%.

И вот 5 января мы идем к Таврическому. Литейный проспект пустынен. Но дворы по обеим сторонам живут своей настороженной жизнью. Площадка перед самым дворцом загромождена легкими орудиями, пулеметами и боеприпасами – для наступательных действий или для выдерживания осады? Свободен один узкий боковой вход: туда впускают по одному после проверки билетов, и некоторым задается вопрос, нет ли с собой оружия…

И последняя весть. В казармах преображенцев и семеновцев настроение мрачное и подавленное. Там ждали прихода броневиков и готовы были вместе с ними пойти к Таврическому Дворцу, рассчитывая, что при таких условиях большевики отступили бы без кровопролития. Броневики не пришли. Настроение упало.

Нам ясно: судьба Учредительного Собрания решена. Мы отрезаны от толщи страны, которая нас послала. Мы – пленники в осажденной крепости.

Да, это была воистину страшная ночь. Эта страшная ночь, я понял тогда, решила судьбу России на долгие, долгие годы. Теперь мне все яснее становится, что эта страшная ночь решила судьбу не только России, но и Европы, и всего мира.

В своей книги “На боевых постах февральской и октябрьской революций” Владимир Бонч-Бруевич описывает, как он обеспечивал власть и порядок в Таврическом дворце с помощью особо подобранной команды с крейсера “Аврора” и двух рот с броненосца “Республика” и как другой его товарищ по оружию, Дыбенко, размещал на ключевые позиции – на углу Литейного проспекта – опять-таки какой-то специальный “отряд тов. Ховрина в 500 человек, с ручательством, что мимо него никакие демонстранты к Таврическому не проникнут”, как всем собранным в три часа ночи отдельным начальникам отрядов “вручались в запечатанном конверте специальные задания”.

Когда наступил наконец момент открытия Учредительного Собрания, Ленин, по свидетельству верного Бонч-Бруевича, “волновался и был мертвенно бледен, как никогда… сжал судорожно руку и стал обводить пылающими, сделавшимися громадными, глазами всю залу”. Вскоре, однако, он оправился и “просто полулежал на ступеньках то со скучающим видом, то весело смеясь”.

Наконец все в сборе. Старейший депутат среди нас: старый народоволец С.П. Швецов. Ему и следует открыть заседание.

Внушительная фигура С.П. Швецова подымается на трибуну. И разом, по сигналу, раздается ужасающая какофония. Топанье ногами, стук пюпитров, крики, кошачий концерт. Левоэсеровский сектор соревнуется с большевиками. Присоединяются хоры. Стучит прикладами о пол стража. Звука колокольчика не слышно. Пользуясь минутным затишьем, Швецов успевает произнести сакраментальную фразу:

   “Заседание Учредительное Собрание открывается”.

       Новый взрыв оглушительного гама. Швецов покидает трибуну и возвращается к нам. Его место занимает Свердлов, чтобы второй раз открыть собрание именем Совнаркома и ультимативно предложить нам его “платформы”. От нас требуется сказать просто: “да” или “нет”.

Но ультиматум пока висит в воздухе. Надо организовать президиум. Наше предложение – пока выбрать лишь председателя Учредительного Собрания и секретаря; организацию коллегиального президиума отложить на завтра.

Это – предупредительная мера: чтобы своим уходом с заседания большевики и их союзники не <сорвали> президиум.

За наше предложение – большинство. Начинаются выборы. Большевики своего кандидата не выставляют. Они будут голосовать за кандидата левых эсеров – Спиридонову.

Ту самую Спиридонову, которую они потом арестуют и будут мытарить по тюрьмам и ссылкам, выматывая из нее последние остатки здоровья и жизни, доведя до грани душевной болезни. Они делают теперь ставку на имя, на террористическое прошлое, на мученическую судьбу женщины.

Моя вступительная речь. Надо помнить: одержит верх тот, чьи нервы крепче. И я, не обращая внимания на крикунов, веду свою линию.

“Страна высказалась. Состав Учредительного Собрания – живое свидетельство мощной тяги народов России к социализму. Оно означает – конец неопределенного, колеблющегося периода. Вопрос о земле предрешен: она станет общим достоянием, на равных правах открытым для всех трудящихся и желающих трудиться. Учредительное Собрание – это начало активной внешней политики, направленной к миру – не шкурнически-сепаратному, а всеобщему, демократическому миру без победителей и побежденных.

          Наша страна стала цитаделью освобождающей революции, и в ней по призыву революционного правительства должен состояться съезд воскресшего Интернационала, который будет съездом умиротворения народов. Советы, как орган общественного контроля, должны быть не соперниками, а союзниками и сотрудниками Учредительного Собрания: всякая иная линия поведения грозит ужасами гражданской войны, разорения и одичания.

           Учредительное Собрание должно иметь полноту власти. Но оно не должно узурпировать народную волю. Оно готово все свои основные решения передать на проверочное всеобщее голосование народа, на плебисцит. При таких условиях всякий, кто против него – тот стремиться к захвату власти, к деспотической опеке над народом”.

Под перекрестный огонь выкриков, звяканья винтовок и угроз я довожу речь до конца. Теперь черед большевистских ораторов Скворцова и Бухарина. Во время их речей наш сектор – образец сдержанности и самодисциплины. Большевистские ораторы резки, митингово крикливы, вызывающи по тону, подчеркнуто грубы в выражениях – но ледяной сдержанности эсеровского большинства никакая провокация сломать не в силах.

Большевикам отвечает социал-демократ И.Г.Церетели, которого тоже с самого начала пробуют “пугать”, наводя на него винтовку. Мне надо заставить крикунов замолчать и слушать. Как это сделать? Призывы к сохранению достоинства Учредительного Собрания вызывают только еще более ожесточенный гул, порою переходящий в неистовый вой. Дыбенко и подобные ему демагоги, совершенно распоясавшись, подают сигналы к новым атакам. Ленин в “правительственной ложе” демонстрирует свое презрение к “учредилке”, разлегшись во всю длину и принимая вид уснувшего от скуки человека. Я дохожу до того, что угрожаю “очистить от публики” неистовствующие хоры. Несмотря на нелепость угрозы – ибо стража лишь ждет сигнала, чтобы “очистить” зал от нас, – она на время действует.

Спокойный и достойный тон Церетели довершает остальное. Он может довести свою речь до конца. После него легче сделать то же эсеру Тимофееву, говорящему о мире, и Скобелеву, требующему расследования убийств и наказания виновников кровавой расправы над мирными демонстрантами, шедшими приветствовать Учредительное Собрание.

Стоит упомянуть об особенном взрыве криков, когда пробует говорить по-украински и пытается занять квазинейтральную позицию депутат Северцов-Одоевский. Большевики в Учредительном Собрании не желают слышать иной речи, кроме русской. Я вынужден самым категорическим образом заявить, что в новой России не может быть народа, лишенного права говорить о своих нуждах, где ему угодно, на своем родном языке.

Большевики демонстративно уходят, чтобы потом снова нарушить ход наших занятий оглашением декларации. Они объявляют нас контрреволюционерами.

Левые эсеры в тяжелом положении. Мы еще не успели высказаться ни по одному вопросу. Левоэсеровские мужики бунтуют: им приказано от Учредительного Собрания получить трудовое мужицкое право на землю, всю землю. Вот почему левоэсеровские мужики бунтовали. В их рядах дезорганизация, пререкания. Один левый эсер вдруг выхватывает револьвер и угрожает другому.

Сотоварищи едва успевают его обезоружить и предотвратить трагедию. А в двери со штыками наперевес уже вбегает толпа матросов – они думают, что это сигнал, что “начинается”… Их едва успевают удержать и объяснить недоразумение. Иначе они начали бы “работу” – с левых эсеров…

Я оглядываюсь: бритый матрос, за ним – его товарищи.

“Какого народного комиссара?” – “Распоряжение. Словом, тут оставаться больше нельзя. Караул устал. И сейчас будет потушено электричество”.

“Члены Учредительного Собрания тоже устали, но не могут отдыхать, пока не выполнили возложенного на них народом поручения: решить вопрос о мире, земле и государственном устройстве”.

Под аккомпанемент продолжительных криков: “Пора кончать! Довольно! Очистить Здание! Сейчас гасим электричество!” – решается судьба остальных пунктов законопроекта о земле, детализирующих применение общих принципов в разных сферах землевладения и землепользования. Их разработка поручена комиссии из представителей всех фракций, на партийной основе.

На случай если погаснет электричество, спешим запастись свечами. Кому-то удается, несмотря на ночь, раздобыть их немного. Еще надо успеть во что бы то ни стало решить вопрос о форме правления: иначе большевики завтра же не постесняются объявить, что “учредиловцы” оставили открытой дверь для возврата монархии. Удается благополучно справиться и с этим вопросом. Провозглашена федеративная связь отдельных народов демократической республики с сохранением за ними их национального суверенитета.

Перед выходом ко мне протискивается какой-то бледный уже немолодой человек. Прерывистым голосом он умоляет меня не вздумать пользоваться моим автомобилем. Там меня поджидает кучка убийц. Он, сообщающий это, сам большевик, член партии. Но его совесть не мирится с этим…

Я с несколькими окружившими меня товарищами выхожу из двери. В сторонке, где ожидает мой автомобиль, толпятся неподалеку от него люди в матросской форме. Наше пешее передвижение надежнее автомобильного, и мы направляемся в другую сторону, мимо.

    Когда я пришел домой, это был сюрприз. Город уже был полон вести, что с Учредительным Собранием кончено, а Чернов и Церетели убиты

Мегаполис-Континент. 1991. Апрель.

А теперь, когда мы изучали историю разгона Учредительного собрания, то мы видим, что, не смотря на все попытки эсеров противостоять большевикам они никаких активных и силовых в том числе действий не предпринимали к сохранению и продолжению работы Учредительного собрания.
Также было установлено, что в дошедших до нас исторических документах не упоминается о какой-либо особой работе нашего главного героя повествования Г. И. Семенова по защите Учредительного собрания от роспуска (разгона)!

Но о боевике Г. И. Семенове   в ПРС вскоре вспомнят, когда перейдут от пустых угроз к делу о планирование и организации ряда политических убийств видных членов РСДРП(Б) – Володарского, Урицкого, Ленина и конечно Троцкого.

Но обо всем этом мы поговорим уже в следующей части этой работы.

(конец ч.2)

Тайны СССР Глава 1 ч.2

Читать полностью: http://h.ua/story/431367/#ixzz4HUwpiV4u

One thought on “Тайны СССР Глава 1 ч.2

Залишити відповідь

Заповніть поля нижче або авторизуйтесь клікнувши по іконці

Лого WordPress.com

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис WordPress.com. Log Out / Змінити )

Twitter picture

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис Twitter. Log Out / Змінити )

Facebook photo

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис Facebook. Log Out / Змінити )

Google+ photo

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис Google+. Log Out / Змінити )

З’єднання з %s