ПРИКАЗ ТАЙНЫХ ДЕЛ ч.5-2

 ч.5-2
                        Суд над патриархом Никоном
  В  этой части мы с вами  уважаемый читатель  разберемся еще с одним русским историческим феноменом – первым судом на  Патриархом Русской православной церкви!
До этого, с неугодными властям церковными иерархами разбирались быстро и без лишнего шума. К примру то придушат в келье, то отравят, но заживо  сгноят в церковным тюрьмах…
А вот тут,  добрый и богобоязненный  царь Алексей Михайлович  впервые решил свои руки кровью не марать и все  сделать в рамках “закона”!!!

Был кстати в истории России и  второй  суд над еще одним Патриархом (Тихоном в миру  Василием Ивановичем Беллавиным
Кстати последним законно и канонически избранным патриархом РПЦ ибо все остальные российские патриархи возводились на престол с одобрения ЦК КПСС и лично товарищей Сталина,Хрущева,Брежнева и Горбачева). но случилось это уже  в 1925 г. когда власть в России захватили невиданные доселе в мире дьявольские порождения в виде орды вчерашний российских православных мгновенно вдруг ставшими безбожниками “коммунистами” во главе  с очередным Антихристом – Владимиром Лениным.
А  что касается  суда на  Патриархом Никоном то тут  дело обстояло все довольно непросто и сотрудникам Приказа Тайных дел пришлось очень нелегко.
Но тут я хочу сразу предупредить читателя, что данный  текст  хоть и интересный сам по себе, но  его понять будет легче всего лицам с гуманитарным образованием.
  А теперь я  продолжаю историю жизни Патриарха Никона   прерванную  в ч.5-1.
ПРИКАЗ ТАЙНЫХ ДЕЛ ч.5-2

Далее  пойдет  подробный отчет о следствии и ходе суда  над Никоном.
Из этих  дошедших до нас материалов, увы уважаемый  нельзя ничего выбросить ( или кратко все пересказать своими словам!) ибо тут речь идет о документально зафиксированных исторических фактах которые  связаны между собой в одну неразрывную цепь доказательств послуживших основаниями для осуждения Никона!

    На третий день, 12 июля,  Царь Алесей Михайлович сделала первый ход в этом деле!!
К Никону в монастырь приехали посланцы  царя князь Алексей Никитич Трубецкой и дьяк Ларион Лопухин и заявили:
     “Для чего ты, святейший патриарх, – спрашивал Трубецкой, – поехал из Москвы скорым обычаем, не доложа великому государю и не подав ему благословения?
А если бы великому государю было известно, то он велел бы тебя проводить с честию. Ты бы, – продолжал боярин, – подал великому государю, государыне царице и детям их благословение: благословил бы и того, кому изволит бог быть на твоем месте патриархом, а пока патриарха нет, благословил бы ведать церковь крутицкому митрополиту”.
  Ответ Никона был таким:
“Чтоб государь, государыня царица и дети их пожаловали меня, простили, – отвечал Никон, – а я им свое благословение и прощение посылаю и, кто будет патриархом, того благословляю; бью челом, чтоб церковь не вдовствовала и беспастырна не была, а церковь ведать благословляю крутицкому митрополиту;
а что поехал я вскоре, не известив великому государю, и в том перед ним виноват: испугался я, что постигла меня болезнь и чтоб мне в патриархах не умереть; а вперед я в патриархах быть не хочу, а если захочу, то проклят буду, анафема”.
 Посланцы  царя  уехали, а  “хитрый Никон”  затеял новую интригу!
Для чего сам первый написал письмо царю которое ему потом и поставят в вину!!!!
Хотя если бы он был бы умен то наверно мог бы просчитать все варианты предстоящей  схватки, а так он самонадеянно положился на свой интеллект, свои связи в Московии и за ее пределами и конечно накопленное им богатство!!!
ПРИКАЗ ТАЙНЫХ ДЕЛ ч.5-2
 “Многогрешный богомолец ваш, смиренный Никон, бывший патриарх (особенно обвинители Никона  ухватятся вот эту  фразу “БЫВШИЙ ПАТРИАРХ”!-автор) , о вашем душевном спасении и телесном здравии господа бога ей-ей со слезами молю и милости у вас, государей, и прощения прошу, бога ради, простите мне многое к вам согрешение, которому воистину нет числа.
По отшествии вашего боярина князя Алексея Никитича с товарищами ждал я от вас, великих государей, по моему прошению милостивого указа, не дождался и многих ради болезней своих велел отвезти себя в Воскресенский монастырь”.
  В Кремле посовещались и сделали ответный ход!
   В монастырь к Никону  прибыл окольничий Иван Михайлович Милославский ( ближайший родственник царя по  линии его первой жены! что подчеркивает важность этих переговоров!)  и объявил Никону от имени царского, что боярин Борис Иванович Морозов опасно болен, и если патриарху была на него какая-ни будь досада, то он бы простил умирающего.
Никон  отказался ехать и заявил:
“Мы никакой досады от Бориса Ивановича не видали, кроме любви и милости; а хотя бы что-нибудь и было, то мы – Христовы подражатели, и его господь бог простит, если, как человек, в чем-нибудь виноват пред нами.
 Мы теперь оскудели всем и потому молим твою кротость пожаловать что-нибудь для созидания храма Христова Воскресения и нам, бедным, на пропитание, а мы ради поминать его, боярина; ничто так не пользует нашей души, как создание св. церквей; а всего полезнее для души его было бы, если б он изволил положиться в доме живоносного Воскресения, при св. Голгофе: и память бы такого великого боярина не престала вовеки, и бог бы, ради наших смиренных молитв, успокоил его”.
В виду всего этого противоборствующие стороны разошлись без видимых результатов, но вот  10 июля, патриарх Никон решился на новый контрудар!!!
Он решил ” поразить царя и народ своим добровольным удалением”;
  И вначале надо отметить впечатление от этого было произведено сильное но более всего на простых жителей Москвы! Первыми узнавшими эту новость!
В Кремле  же к этому отнеслись спокойно и не делали резких движений, как на то рассчитывал Никон.
   Но  пока  Патриарх сидел в монастыре  в Приказе тайных дел  кипела  работа по сбору компромата на него! .
В связи с чем вскоре Патриарху дали знать, что пересматривали его бумаги, что всяких чинов людям запрещено ездить к нему в Воскресенский монастырь! То есть как  бы  посадили Никона под “домашний арест”.
Это увы не входило в планы Никона и он пишет новое письмо царю:
      “Молю не прогневаться на богомольца вашего, решаюсь писать к тебе о нужнейших делах, уповая на прежде бывший твой благий нрав о бозе.
Слышал я, что ты велел возвратить, что прежде дал святой великой церкви: умоляю тебя господом не делать этого.
Ты, великий государь, чрез стольника своего Афанасия Ивановича Матюшкина прислал мне свое милостивое прощение, а теперь, как слышу, ты поступаешь со много не как с человеком прощенным, но как с последним злодеем: пересмотрены худые мои вещи, оставшиеся в келье, пересмотрены письма, а в них много тайн, которых никому из мирских людей не следует знать, потому что я был избран как первосвятитель и много ваших государевых тайн имею у себя: также много писем от других людей, которые требовали у меня разрешения в грехах, – этого никому не должно знать, ни самому тебе. Дивлюсь, как ты скоро дошел до такого дерзновения!
     Прежде ты боялся произнести суд над простым церковным причетником, а теперь захотел видеть грехи и тайны того, кто был пастырем всего мира, и не только сам видеть, но и мирским объявить. Вскую наше ныне судится от неправедных, а не от святых
Слышим, что все это делается для того, чтоб отобрать твои грамоты, в которых ты писал нас великим государем, не по нашей воле, а по своему изволению; не знаю, откуда взялось это название, но думаю, что от тебя: ты писал так во всех своих грамотах, и к тебе так писано в отписках изо всех полков, во всяких делах, и невозможно этого исправить.
ПРИКАЗ ТАЙНЫХ ДЕЛ ч.5-2
      Да потребится злое мое и горделивое проклятое название, хотя и не но своей воле получил я его; надеюсь на господа, что нигде не найдется моего хотения и веления на это, разве ложно сочинят: ради этих ложных сочинений я много пострадал и стражду господа ради от лжебратии:
     что сказано мною со смирением, то передано гордо; что сказано благохвально, то передано хульно, и такими лживыми словами возвеличен гнев твой на меня; истязуют от меня то, чего не хотел, не искал, – называться великим государем, перед всеми людьми укорен и поруган понапрасну; думаю, и ты помнишь, что и во св. литургии, слыхал, по нашему указу кликали великим господином, а не великим государем.
     Был я некогда во всяком богатстве и единотрапезен с тобою, не стыжусь этим похвалиться; и питан был как телец на заколение жирными многими пищами, по обычаю вашему, государеву; много этим насладившись, скоро не могу забыть: так теперь, 25 июля, все веселились, все праздновали рождение благоверной царевны Анны Михайловны; один я, как пес, лишен богатой вашей трапезы, но и псы питаются от крупиц, падающих от трапезы господ своих; если бы я не считался врагом, то не был бы лишен малого ломтя хлеба от богатой вашей трапезы. Пишу это не потому, что хлеба лишаюсь, но требуя милости и любви от тебя, великого государя.
     Молю: перестань, господа ради, понапрасну гневаться: я больше всех людей оболган тебе, поношен и укорен неправедно; потому молю, переменись ко мне, господа ради, и не делай мне, грешному, немилосердия; чего себе не хочешь, другим не делай.
Разве тебе хочется, чтоб все знали твои тайны против твоей воли? Как будешь помилован, сам не бывши милостив?
И не один я, но многие ради меня страдают. Недавно ты приказывал ко мне с князем Юрием, что только ты да князь Юрий до меня добры; а теперь один ты ко мне, убогому богомольцу, очень немилостив явился, хотящим меня миловать возбраняешь, всем накрепко запрещено приходить ко мне. Господа бога ради, молю, перестань!
Если ты и царь великий, от бога поставленный, но поставленный для правды; а какая моя неправда пред тобою? что ради церкви просил суда на обидящего? и вместо суда праведного получил ответы, полные немилосердия!
    Ныне же слышу, что вопреки законам церковным сам дерзаешь судить церковный чин, чего не поведено тебе богом. Некоторые говорят, что я много казны взял с собою; не взял, но сколько будет издержано на церковное строение, и по времени хотел отдать, и что дано Воскресенскому казначею во время моего отъезда, и то дано не ради корысти, но чтоб не оставить братию в долгу, потому что с работниками печем было расплатиться.
     А другие издержки сделаны на глазах всех людей: двор московский выстроен – стал тысяч десяток и два и больше; насадный завод тысяч в десять стал; тебе, великому государю, десять тысяч поднес на подъем ратных людей; тысяч с десять в казне налицо, 9000 дано теперь на насад, прошлым летом на 3000 рублей лошадей куплено; шапка архиерейская тысяч пять-шесть стала, а иного расхода, святый бог весть, сколько убогим, сиротам, вдовицам, пищим роздано; тому всему книги есть в казне; но во всем каюсь, господа ради, прости да сам прощен будешь”.
ПРИКАЗ ТАЙНЫХ ДЕЛ ч.5-2
  Но это  письмо осталось  без ответа.
Зато агенты  Приказа Тайных дел  перехватили  двух сторонников Никона  дьяки Иван Тверитинов и Савва Семенов  и они на  допросах показали:
“Услышите, – говорил патриарх, – какие к вам вести недобрые будут вскоре!” Говорил и про Выговского:
“Когда я был на Москве, то на меня роптали, будто я Выговского принял; но ведь при мне никакой от него неправды не было, а теперь он отошел от великого государя неведомо почему; когда я был, то великому государю о них бивал челом и во всем заступался; и теперь стоит мне только две строчки написать Выговскому, и он будет по-прежнему служить великому государю и меня послушает; и прежде во всем добром меня слушивал, только надобно их держать умеючи”.
     Подобные разговоры Никона с посетителями, старание его выставить, как он необходим для государства, как все было хорошо при нем и все стало дурно после него, разумеется, не могли возбудить в Москве желания позволить всем ездить в Воскресенский монастырь
Царь отправил к Никону дьяка Дементия Башмакова объявить, что духовенству не было никакого запрета ездить к нему в Воскресенский монастырь.
    Башмаков нашел патриарха в пустыни близ монастыря, спросил от имени государева о спасении и поднес жалованье: вино церковное, муку пшеничную, мед-сырец, рыбу.
     Никон как я уже отмечал был  очень хитер и коварен. Он хотя  и бил “челом за жалованье”, спрашивал о государевом многолетнем здоровье и потом пошел к обедне, но задумал и осуществил одну политическую провокацию.
Собрал  несанкционированный властями митинг и выступил там с крамольной речью!!! И вот ка это было:
       После обедни патриарх отправился из пустыни в большой монастырь, перед ним шли дети боярские; у монастырских ворот по сторонам стояли стрельцы, человек с десять, на монастыре встречал архимандрит с братиею. Вошедши в келью с Башмаковым, Никон начал жаловаться, что его забывают, что его не считают больше патриархом.
     “Между властями, – говорил он, – много моих ставленников, они обязаны меня почитать, они давали мне письмо за своими руками, что будут почитать меня и слушаться. Я оставил святительский престол в Москве своею волею, московским не зовусь и никогда зваться не буду; но патриаршества я не оставлял, и благодать св. духа от меня не отнята:
ПРИКАЗ ТАЙНЫХ ДЕЛ ч.5-2

в Воскресенском монастыре были два человека, одержимые черным недугом, я об них молился, и они от своей болезни освободились; и когда я был на патриаршестве, и в то время моими молитвами многие от различных болезней освободились”.

Эти притязания Никона сильно смутили царя, ибо явно показывали, что он хочет сохранить первенствующее положение, хочет сохранить прежнюю власть над владыками, указывая на то, что они поставлены им и клялись быть ему послушными.
А раз так  встал вопрос о выборе нового ПАТРИАРХА РПЦ!
Но тут надо было решить вопрос:
Что делать с Никоном ибо если его не развенчать с сана (была альтернатива и попросще- скоропостижная  смерть Никона, но на нее царь пока нерешался) то в Московии фактически  будет два патриарха?
А тут еще история с Крутицким митрополитом  подила масла в огонь!!.
 Крутицкий митрополит, который вследствие его удаления принял управление делами патриаршества, счел себя вправе заменить патриарха и в известной церемонии в Вербное воскресенье, когда патриарх ездил на осляте, представляя Христа, въезжавшего таким образом в Иерусалим.
 Никон, узнавши об этом, послал такое письмо государю:
 “Некто дерзнул седалище великого архиерея всея Руси олюбодействовать, в неделю ваий деяние действовать.
Я пишу это не сам собою и не желая возвращения к любоначалию и ко власти, как пес к своей блевотине.
Если хотите избирать патриарха благозаконно, праведно и божественно, да призовется наше смирение с благоволением, честно. Да начнется избрание соборно, да сотворится благочестиво, как дело божественное; и кого божественная благодать изберет на великое архиерейство, того мы благословим и передадим божественную благодать, как сами ее приняли; как от света воссиявает свет, так от содержащего божественную благодать приидет она на новоизбранного чрез рукоположение, и в первом не умалится, как свеча, зажигая многие другие свечи, не умаляется в своем свете”.
  В итоге все  взвесив и обдумав  царь наносит Никону новый  удар!
 Так 1 апреля 1659 года отправились к Никону от царя думный дворянин Прокофий Елизаров и думный дьяк Алмаз Иванов, чтобы  напомнить ему, что он от патриаршества отказался и потому уже не следует ему вмешиваться в дела церковные заявили:
“Ты с князем Трубецким приказывал, – говорил Елизаров, – что московским патриархом никогда не будешь и дела тебе до архиерейского чина нет: а теперь пишешь, что крутицкий митрополит дерзнул седалище великого архиерея олюбодействовать; оставя паству свою, писать тебе этого не довелось; действо учинил митрополит по государеву указу, и прежде всегда так бывало”.
ПРИКАЗ ТАЙНЫХ ДЕЛ ч.5-2

Ответ Никона:

“Первый архиерей, – отвечал Никон, – во образ Христов, а митрополиты, архиепископы и епископы во образ апостолов, и рабу на седалище господина дерзать не достоит; прежде делали это по неведению, и сам я в Новгороде делал по неведению, а во время архиерейства своего во многих суетах исправить этого не успел.
А престол святительский оставил я своею волею, никем не гоним, имени патриаршеского я не отрицался, только не хочу называться московским, о возвращении же на прежний престол и в мыслях у меня нет”.
Елизаров продолжал свое: “Вперед о таких делах к великому государю не пиши, потому что ты патриаршество оставил”.
 Ответ Никона: “В прежних давних летах благочестивым царям греческим об исправлении духовных дел и пустынники возвещали: я своею волею оставил паству, а попечения об истине не оставил и вперед об исправлении духовных дел молчать не стану”.
 Елизаров: “При прежних греческих царях процветали ереси, и те ереси пустынники обличали, а теперь никаких ересей нет и тебе обличать некого”.
Никон: “Если митрополит действовал по указу великого государя, то я великого государя прощаю и благословение ему подаю”.
 На том и разошлись. Но тут в сложившуюся  ситуацию вмешалась геополитика!
Ведь в это самое время  Московия  вела очередную  польско-русскую войну и в которой  ее  войска  была  окончательно разгромлены!

Тут речь идет о  Конотопской битве — одно из сражений русско-польской войны 1654—1667 годов, произошедшее 28 июня (8 июля) 1659 года вблизи города Конотопа.
Осаждавшее крепость русское войско князя Алексея Трубецкого противостояло прибывшим войскам коалиции, которую организовал ориентированный на Речь Посполитую гетман Иван Выговский.
В коалицию входили составлявшие основную ударную силу крымские татары, лояльная Выговскому часть казаков, польские отряды и наёмники из разных стран.
Высланные навстречу этому войску дворянская конница князей Пожарского и Львова и отряд казаков наказного гетмана Ивана Беспалого, попав в засаду, потерпели поражение, после чего главным силам Трубецкого пришлось снять осаду города и отступить в Путивль.
Согласно российским архивным данным, «Всего на конотопском на большом бою и на отводе: полку боярина и воеводы князя Алексея Никитича Трубецкого с товарищи московского чину, городовых дворян и детей боярских, и новокрещенов, мурз и татар, и казаков, и рейтарского строю начальных людей и рейтар, драгунов, солдатов и стрельцов побито и в полон поймано 4769 человек».
ПРИКАЗ ТАЙНЫХ ДЕЛ ч.5-2

Основные потери пришлись на отряд князя Пожарского. Пал командующий рейтарским полком шотландец Уильям Джонстон. Почти полностью погиб рейтарский полк Анца Георга фон Стробеля (Фанстробеля), потери которого составили 1070 человек, включая полковника, подполковника, майора, 8 ротмистров, 1 капитана, 12 поручиков и прапорщиков.

      Войско Запорожское, согласно докладу гетмана И. Беспалого, потеряло около 2000 казаков. На долю кавалерии приходятся главные потери армии, пехота за все время боёв потеряла всего 89 человек убитыми и пленными. Общие потери армии князя Трубецкого за время отступления к Путивлю составили около 100 человек.
    Погибли или были казнены после боя двое окольничих: С. Р. Пожарский и С. П. Львов, стольник Е. А. Бутурлин, 3 стряпчих: М. Г. Сонин, И. В. Измайлов, Я. Г. Крекшин, 79 дворян московских и 164 жильца.
Всего 249 «московских чинов».
Семён Пожарский ( сын знаменитого князя Р.Пожарского)  по приказу хана был казнён в его ставке. Сотник Нежинского полка Забела, присутствовавший при казни Пожарского, рассказывал князю Трубецкому: «хан росспрашивал окольничего князя Семена Романовича про татарский побой, а какой побой, того неведомо, и окольничей де князь Семен Романович хану говорил противно и изменнику Ивашку Выговскому измену иво выговаривал при хане ж.
И за то де хан околничего князя Семена Романовича велел перед собою стять…». В качестве причины называется также, что князь Пожарский плюнул крымскому хану в лицо..
Трубецкому пришлось оставить в шанцах под городом три осадных мортиры, из которых одна была тяжёлая, четыре осадные пушки «что на земле лежали», 600 ядер и 100 гранат.
Потери Выговского составили около 4 тысяч человек, крымские татары потеряли 3—6 тысяч человек.

Все в Москве были в ужасе когда пришла весть о конотопском поражении: ждали хана и Выговского под царствующий град! Но Бог миловал!!!
Тут Царь вспомнил о Никоне и послал предложить ему более безопасное убежище, именно крепкий монастырь Макария Колязинского.
Никон встретил жестко это предложение и сказал посланному:

“Возвести благочестивейшему государю, что я в Колязин монастырь нейду, лучше мне быть в Зачатейском монастыре; а есть у меня и без Колязина монастыря, милостию божиею и его, государевою, свои монастыри крепкие – Иверский и Крестный, и я, доложась великому государю, пойду в свои монастыри, и ныне возвести великому государю, что иду в Москву о всяких нуждах своих доложиться ему”.
 Посланный не понял, о каком Зачатейском монастыре говорит патриарх, и спросил объяснения; Никон отвечал: “Тот, что на Варварском Крестце под горою у Зачатия”.
    “Ведь там только тюрьма большая, а не монастырь”, – возразил посланный. “Ну вот этот самый и Зачатейский монастырь”, – отвечал Никон.
 Патриарх приехал в Москву, виделся с царем, с царицею, принят почтительно, одарен, но развязки никакой не последовало и , царь немедленно велел Никону выехать из Москвы.
Никон отправился в Крестный монастырь.
А  царь решил  дать делу об отлучении Никона от сана официальный ход!
В начале 1660 года царь велел созвать духовный собор и предложил ему решить трудный вопрос.
Собор открылся 17 февраля: прежде всего боярин Петр Михайлович Салтыков принес письменные сказки о том, как Никон оставил патриаршество: преосвященные приняли сказки и начали допрашивать свидетелей, священного чина людей по священству, а прочих по евангельской заповеди.
ПРИКАЗ ТАЙНЫХ ДЕЛ ч.5-2
В сказках крутицкого митрополита Питирима и князя Трубецкого было написано:
 “Патриарх Никон патриаршества своего отрекся с клятвою”; в остальных сказках о клятве не было упомянуто, но во всех говорилось согласно, что Никон от патриаршества отрекся и вперед на нем обещался не быть.
 Собор послал боярина Салтыкова доложить великому государю, что святейший патриарх Никон, как дознано, оставил патриаршеский престол своею волею, и как великий государь укажет?
Салтыков возвратился с ответом, что государь указал собору выписать из правил св. апостол и св. отец все относящееся к подобным случаям и у выписки велел быть архиепископу Маркелу вологодскому, архиепископу Илариону рязанскому, Макарию псковскому, Чудова монастыря архимандриту Павлу, Свирского Александрова монастыря игумену Симону.
27 февраля собор слушал выписи и рассуждал: Никон не внял прошению великого государя, объявленному князем Трубецким; не внял прошению архиереев и прочего духовенства, бывшего при его отречении в Успенском соборе; не объявил причину отречения ни великому государю, ни архиереям, ни собору, не оставил никакого объяснения, объявил только, что отрекается ради своего невежества и грехов.
После этого рассуждения собор определил по правилам:
 когда епископ отречется от епископии без благословной вины, то по прошествии шести месяцев поставлять другого епископа; кроме того, определил, что Никон должен быть чужд архиерейства, и чести, и священства.
Трижды подносили государю правила, на которых основывался собор: царь медлил, наконец приказал пригласить на собор греков, бывших в Москве: Парфения, митрополита фивского, Кирилла, бывшего архиепископа андросского, Нектария, архиепископа паганиатского.
 Греки подтвердили приговор русских, и царь велел подкрепить этот приговор в Успенском соборе при себе и при боярах.
Дело оканчивалось: решением собора уничтожались все притязания Пикона на сохранение прежнего значения, на право рукоположить нового патриарха: он терял архиерейство, терял священство!
 Но  вот казалось бы свекршилась победа царя, но у Никона в руках был еще и запасной козырь  в лице его сторонника Епифания Славеницкого, первого на то время  ученого авторитета т в Москве который  завил Царю следующее:
 “Греки на соборе, – пишет он, – прочли из своей греческой книги выражение: “Безумно убо есть епископства отрещися, держати же священства” – и сказали, что это 16 правило первого и второго собора.
    Я думал, что это правда, не дерзнул прекословить и дал мое согласие на низвержение Никона, бывшего патриарха; но потом я стал искать и не нашел в правилах этого речения, вследствие чего беру назад свое согласие на низвержение Никона и каюсь.
Ваше царское величество приказали мне составить соборное определение: я готов это сделать относительно избрания и поставления нового патриарха, потому что это праведно, благополезно и правильно; о низвержении же Никона не дерзаю писать, потому что не нашел такого правила, которое бы низвергало архиерея, оставившего свой престол, но архиерейства не отрекшегося”.
Это письмо остановило уже  решенное дело!
Надо было вначале решить вопрос о том Как выбрать нового патриарха?
А так же, что делать со старым, который не перестает предъявлять своих притязаний на высшую власть в церкви, который будет протестовать, что нового патриарха поставили незаконно, ибо без ведома и рукоположения старого, и протест этот даст повод сомневаться в законности нового, произведет соблазн и разделение в церкви, когда уже и без того было много соблазна и разделения?
 Притом же письмо Епифания показало, что собору московского духовенства и пришлых греков верить нельзя, что царь мог согрешить, приведши в исполнение приговор собора, чего Алексей Михайлович боялся больше всего.
Он был в тяжком недоумении, тем более что Никон упорно стоял на своем.
В то самое время, как в Москве собор рассуждал о Никоновом деле, в феврале 1660 года стольник Матвей Пушкин ехал к патриарху в Крестный монастырь с ласковыми словами от царя, имевшими целью выпросить у Никона письменное благословение на избрание нового патриарха.
“Ты патриарший престол изволил оставить, – говорил ему Пушкин, – в то время великий государь посылал к тебе князя Трубецкого не один раз, велел тебе говорить, чтоб ты на патриарший престол возвратился, ты отказал, не возвратился и великому государю благословение подал выбрать патриарха, кого он изволит.
 После того посыланы к тебе думный дворянин Прокофий Елизаров и дьяк Алмаз Иванов, ты и им сказал те же речи, что на патриаршеском престоле вперед быть не хочешь: так ты бы о избрании патриарха на свое место благословение подал и к великому государю о том отписал”.
Никон ответил так:
“Я жив, и благодать св. духа со мною; оставил я престол, но архиерейства не оставлял; великому государю известно, что и патриаршеский сан, и омофор взял я с собою, а то у меня отложено давно, что в Москве на патриаршестве не быть.
У вас все власти моего рукоположения: когда ставятся, в исповедании своем проклинают они Григория Симвлака за то, что он при живом митрополите похитил святительский престол; да архиереи же обещаются на поставлении, что им другого патриарха не хотеть: так как же им новоизбранного патриарха без меня ставить
Если же великий государь позволит мне быть в Москву, то я новоизбранного патриарха поставлю и, приняв от государя милостивое прощение, постясь с архиереями и подав всем благословение, пойду в монастырь. А которые монастыри я строил, тех бы великий государь отбирать у меня не велел, да указал бы от соборной церкви давать мне часть, чем мне быть сыту”.
Это дело еще более усилило раздражение с обеих сторон.
 При таких-то обстоятельствах возвратился Никон из Крестного в Воскресенский монастырь, и тут в 1661 году завязалось у него новое соблазнительное дело с соседом по земле, окольничим Романом Бабарыкиным. И эта  борьба приняла острый и скандальный оброт чем отвлекла внимание Никона  от  действий своих явных и тайных врагов!
А они  готовили для Никона новое  испытание поскольку история  тяжбы Никона и Бабарыкина  дала возможность представить Алексею Михайловичу, что с Никоном нет возможности разделаться добром.
 И как  раз в это время   в Москве находился греческий архиерей Паисий Лигарид, митрополит газский, самый образованный, самый представительный из греческих духовных лиц, являвшихся в Москву, и потому приобретший здесь важное значение.
 Известный исправитель книг, монах Арсений, указал Никону на Паисия как на человека обширной учености и потому могущего быть очень полезным в Москве, и Никон, когда еще не оставлял патриаршества, в 1657 году, писал к господарям молдавскому и волошскому, чтоб пропустили в Москву Лигарида чрез свои земли, а к самому ему писал:
ПРИКАЗ ТАЙНЫХ ДЕЛ ч.5-2
    “Слышали мы о любомудрии твоем от монаха Арсения и что желаешь видеть нас, великого государя: и мы тебя, как чадо наше по духу возлюбленное, с любовию принять хотим”.
Приехавши в Москву в начале 1662 года под именем митрополита иерусалимского Предтечева монастыря, Лигарид был обласкан и царем, вследствие чего нашелся в затруднительном положении между царем и патриархом, одинаково к нему расположенными.
 Он сделал попытку помирить их и 12 июля 1662 года написал Никону мягкое письмо, уговаривая его возвратиться на патриаршество, подчинившись преданиям восточной церкви, уступив царской власти.
 “Не знаю, куда мне обратиться, потому что никто не может работать двоим господам, – так откровенно начинает Лигарид свое письмо, – без ласкательства скажу: Алексей и Никон, самодержец и патриарх: один всякий день оказывает милости, другой молится и благословляет.
 Не благо многогосподствие, один господин да будет (из Гомера!) один царь, потому что и бог один, как и солнце одно между планетами.
Знаю, что в своих поступках ты всегда имел добрую цель, но добрая цель должна достигаться и добрыми средствами. Блаженнейший! не всякий раб царский изображает царя, не всякий раб патриаршеский представляет патриарха. Имея важные причины, ушел ты с престола и отряс прах с ног своих на Москву за ее непокорство; но сказано: да не будет бегство ваше в субботу и зимою, во время крамол и браней. Какую пользу принесло твое гневливое отшествие?”
 Потом Лигарид распространяется о терпении царя.
 “Кто паче возблагоискуствит добродетелию? Никон “покайтеся!” вопиет; самодержец Алексей общую песнь поет: претерпевый до конца, той спасется. Будь пастырем добрым, а не наемником!
 Вознеси вокруг очеса твоя и виждь чада твоя, отеческого руководительства требующие. Послушайся моих слов, о златая глава златорунные сея паствы! и соединись с своими членами. Вредно для церкви, бедственно для государства, недостойно тебя пребывать вне престола.
Становлюсь проповедником громогласным, потому что ревность моя не позволяет мне молчать. Все восклицают на тебя, все упокоиться от гнева наказуют; да замолкнут толки охотников до порицания, да исчезнут словоборения грызущих неистовых мужей! Смотри: четыре патриарха жаждут видеть конец ссоре. Иди и не отказывайся отдать кесарево кесареви, и какому кесарю? смиренномудрейшему! И тебе смириться подобает”.
  Но  затем в Кремле решили использовать Пасия  в бортбе против Никона  и  боярин Семен Лукьянович Стрешнев подал ему статьи, в которых излагалось поведение Никона, и требовал отзыва на них.
      15 августа того же 1662 года Паисий представил ответы, все клонящиеся к осуждению патриарха.
     А  Стрешнев обвинял Никона в том, что он при поставлении своем на патриаршество переосвятился, хиротонисался снова, явно перед всеми; не позволил исповедовать и приобщать преступников; когда облачался, чесался и в зеркало смотрелся; после отречения посвящает священников и дьяконов; никогда не называл архиереев братьями, но почитал их гораздо ниже себя, потому что им были посвящены, Никон строит теперь по сие время монастырь, который назвал Новым Иерусалимом: хорошо ли, что имя св. града так перенесено, иному месту дано и опозорено?
 Никон разорил епископию Коломенскую для своего монастыря, говоря, что это было ближнее епископство от Москвы и непригоже быть епископам под боком у патриарха; хорошо ли архиереям строить обозы и грады, потому что Никон полюбил жить на местах пустых и наполняет их наемниками и боярскими подданными?
Никон говорит, что не обретается вне своего престола и епархии, только съехал по некоторым причинам, которые он объявит перед престолом истинного судии праведного. Паисий на все эти статьи отвечал осуждением поступков Никона. Были предложены и другие вопросы:
 1) Может ли царь созвать собор на Никона, или надобно повеление патриаршеское?
Царь может созвать собор по примеру римских кесарей, отвечал Паисий.
2) Собор, созванный царем, Никон почел за ничто и назвал сонмищем жидовским!
Ответ: Его надобно как еретика проклинать.
3) Можно ли составам судить главу своего, начальника?
 Ответ. Все священники, как преемники апостолов, имеют власть вязать и решить.
4) Нарекся Никон великим государем, потому что так назвал его наш государь, желая почитать его более обыкновенного: согрешил ли Никон, что принял на себя такой высочайший титул?
Ответ: Истинно согрешил.
 5) Подобало ли Никону убегать страха ради?
Ответ: Кто творит добрые дела, никогда не боится.
6) Согрешает ли государь, что оставляет во вдовстве церковь божию?
Ответ: Если он это делает для достойных причин, не имеет смертного греха; однако не свободен от меньшего греха, потому что многие соблазняются и думают, что он это делает по нерадению.
7) Архиереи и бояре, которые не бьют челом и не приводят царя к тому, чтоб дал по этому делу решительный указ, грешат ли?
Ответ: И очень грешат.
8) Никон проклинает: важно ли его проклятие? Ответ: Клятва подобна молнии, сожжет виновного; если же произнесена не по достоинству, то падает на того, кто произнес ее.
9) Прилично ли архиерею драться и в ссылку ссылать! все это делает Никон. Ответ: Терпение есть высшая добродетель, гнев – худшее зло.
10) Тишайший государь и всесчастливый царь поручил Никону надзор над судами церковными, дал ему много привилегий, подобно Константину Великому, давшему привилегии папе Сильвестру.
Ответ: Надобно принимать почести от царя осторожно; полезнее было бы Никону иметь меньше привилегий, потому что иные надмили его, смотрелся он в них как в зеркало, и случилось с ним то же, что пишут виршописцы о Нарциссе, который в речной воде смотрел на свое лице, хотел поцеловать и утонул.
 11) Можно ли государю отобрать привилегии? Ответ: Можно, если тот, кому дано, дурно пользуется ими.
12) Никон бранит Монастырский приказ, где посадил царь судить мирских людей, порицает царя за то, что назначает по монастырям архимандритов и игуменов, кого захочет.
Ответ: Пусть прежде не было Монастырского приказа: дело в том, что царь учредил его для лучшего порядка и лучшего суда. Устроил ли Никон лучший суд?
Сидел ли когда-нибудь на своем судейском месте? Никогда, но держал мирских же людей, которые судили в его приказах, челобитные раздавал своим дворовым людям, и они прямое делали кривым.
13) Кто называет царя нашего мучителем, обидчиком, хищником, что тому подобает по св. правилам?
Ответ: Если он духовного чина, да извержется.
14) Никон оправдывается тем, зачем его не позвали на собор, где бы он объявил причины своего ухода?
Ответ: Никон должен был сам явиться на собор или прислать письмо.
15) Никон винит архиереев своих, что не сдержали присяги своей, данной перед ним, но отверглись его, вышли из послушания к нему.
Ответ: Обещание не присяга; архиереи не присягают; обещали они послушание в делах, которые справедливы.
16) Проклял Никон боярина Семена Лукьяновича Стрешнева, будто тот выучил собаку свою благословлять подобно патриарху: достойно ли проклинать за это? Ответ: Если б мышь взяла освященный хлеб, нельзя сказать, что причастилась: так и благословение собаки не есть благословение; шутить святыми делами не подобает; но в малых делах недостойно проклятия, потому что считают его за ничто.
Никону доставили вопросы и ответы; с обычным своим пылом он принялся писать возражения, исписал большую тетрадь. Но в Кремле его возражения  уже мало кого интересовали! Там решились к активным действиям!!!
ПРИКАЗ ТАЙНЫХ ДЕЛ ч.5-2
 В декабре 1662 года, говорит официальное известие, царь Алексей Михайлович, слушая всеночную в Успенском соборе на праздник Петра-митрополита, пришел в умиление, что соборная церковь вдовствует без пастыря уже пятый год, патриарх Никон о вдовстве ее не радит, ушел и живет в новопостроенных им монастырях, церковная служба отправляется несогласно, а патриарх проклинает митрополита Питирима Сарского и других без собора и безо всякого испытания и другое подобное тому творит.
Поэтому великий государь изволил созвать собор и писать ко вселенским патриархам, чтоб они или кто-нибудь из них изволил прибыть в Москву, а ко всем преосвященным государь велел написать, чтоб они приехали на собор из дальних городов к 25 марта, а из ближних к 9 мая: немедленно же должен был явиться в Москву рязанский архиепископ Иларион для собрания к тому собору “всяких вин”, и с ним вместе у этого дела велено быть боярину Петру Михайловичу Салтыкову, думному дворянину Елизарову и дьяку Голосову.
Они должны были собрать сведения: сколько Никон во время своего патриаршества взял из Успенского собора образов и всякой церковной утвари с распискою и без расписки; сколько взял из домовой казны денег, хлеба, лошадей, поехавши из Москвы; сколько при нем было выходов книг печатных и каких, и одних книг выход с выходом во всем ли сходны были, и в чем разница, старые печатные книги и рукописи и с греческих присыльных книг переводы, с которых новые книги печатаны, все ли целы на печатном дворе, или некоторых нет и где они; из монастырей взять сведения, сколько чего из них взял Никон;
у старца Арсения Суханова отобрать сведение, сколько он купил книг в Палестине, каких, сколько заплатил за них денег и кому книги отданы.
В том же декабре иеродиакон грек Мелетий, бывший в Москве для устройства певческого дела, друг Лигарида, отправлен был к восточным патриархам с приглашением прибыть в Москву:
 “Любве ради всех содетеля, подражая того смирению, печалующую матерь нашу присетити подвигнися, болезнующую родительницу нашу, яко врач духовный, искусный сего художества, исцелити понудися, и в царствующий наш град приити к нам самолично потщися, и матери нашея св. церкви дряхлование, яко светило некое, от высоты разума твоего исходящим рассуждением, вспомогаем вышнего силою, просветиши”.
Между тем бабарыкинское дело продолжалось: полюбовная сделка, на которую соглашался Никон, не состоялась, потому что Бабарыкин, по свидетельству патриарха, потребовал слишком много вознаграждения за свои убытки.
 Никон показывал, что сжато ржи только 67 четвертей, а Бабарыкин утверждал, что 600 четвертей.
И вот тут Никон  в горячке споров  совершает свою ПЕРВУЮ РОКОВУЮ ОШИБКУ!!!! Он проклинает царя и его семейство!!!

Стерпеть такое оскорбление  не смог даже обычно терпеливый Алесей Михайлович Романов!!!
“На ложное твое челобитие денег не напастись и не откупиться и всем монастырем!” – сказал Никон и порвал сделку, после чего прибегнул к обычному своему средству против врагов – к проклятию.
Но Бабарыкин донес, что Никон проклинает царя и семейство его. Алексей Михайлович призвал архиереев и сказал:
“Я грешен; но чем согрешили дети мои, царица и весь двор? Зачем над ними произносить клятву истребления?”
Решили, что надобно более подробно разыскать это старое дело, и отправили в Воскресенский монастырь боярина князя Никиту Ивановича Одоевского, окольничего Родиона Стрешнева, дьяка Алмаза Иванова; из духовных поехали: Лигарид, астраханский архиепископ Иосиф и богоявленский архимандрит.
18 июля 1663 года приехали они в Воскресенский монастырь; патриарх был у вечерни; Одоевский послал сказать ему о приезде посланных царских, и все собирались идти к нему вместе; но Никон прислал сказать, чтоб приходили все, кроме Паисия, если только он не имеет к нему грамоты от вселенских патриархов.
Несмотря на то, Паисий отправился и хотел было первый говорить, но Никон, увидав его, вышел из себя, и бранные речи полились на Лигарида:
 “Вор, нехристь, собака, самоставленник, мужик! Давно ли на тебе архиерейское платье? Есть ли у тебя от вселенских патриархов ко мне грамоты? Не в первый раз тебе ездить по государствам и мутить! И здесь хочешь сделать то же!”
Заговорил Иосиф астраханский; Никон бросился на него:
 “Помнишь ли ты, бедный, свое обещание? Обещался ты и царя не слушать, а теперь говоришь! Разве тебе, бедному, дали что-нибудь? Я тебя слушать и говорить стобою не стану”.
Духовные были отделаны: дошла очередь до светских.
Одоевский начал говорить: “Митрополита, архиепископа и архимандрита выбрали освященным собором и о том докладывали великому государю, а ты их бесчсстишь; этим бесчестьем и великому государю досаждения много приносишь; а газский митрополит приехал к великому государю, и грамоту с ним прислал к царскому величеству иерусалимский патриарх”.
Паисий оправился и начал: “Ты, патриарх, меня вором, собакою и самоставленником называешь напрасно; я послан к тебе выговаривать твои неистовства, послан от освященного собора, с доклада великому государю; ты бесчестишь не меня, а великого государя и весь освященный собор; я отпишу об этом к вселенским патриархам; а что ты называешь меня самоставленником, за это месть примешь от бога: я поставлен иерусалимским патриархом Паисием, и ставленная грамота за его рукою у меня есть; если бы ты был на своем патриаршеском престоле, то я бы тебе свою ставленную грамоту показал; а теперь ты не патриарх, достоинство свое и престол самовольно оставил, а другого патриарха на Москве пет, потому и грамоты от вселенских патриархов к московскому патриарху со мною нет”.
 Ответ Никона!!!
“Я с тобою, вором, ни о чем говорить не стану!” – закричал Никон.
 Тут Иосиф и светские посланные решились прямо приступить к делу и спросили его, на основании извета Бабарыкина:
 “Для чего ты на молебнах жалованную государеву грамоту приносил, клал под крест и под образ богородицы, читать ее приказывал и, выбирая из псалмов, клятвенные слова говорил?”
“26 июня, – отвечал Никон, – на литургии, после заамвонной молитвы, со всем собором я служил молебен, государеву жалованную грамоту прочитать велел, под крест и под образ богородицы клал, а клятву износил на обидящего, на Романа Бабарыкина, а не на великого государя, а за великого государя на ектеньях бога молил”.
 Но посланные не удовольствовались этим объяснением.
 “Хотя бы тебе, – говорили они, – от Бабарыкина или от другого кого-нибудь какая обида и была, и тебе их проклинать не довелось, а в государевой жалованной грамоте Бабарыкинской земли не написано; скажи правду: для чего ты государеву грамоту в церковь приносил, под образ клал и на кого клятвы произносил?”
“Проклинал я Бабарыкина, а не великого государя, – повторил Никон, – если я проклинал великого государя, то будь я анафема: приносил я в церковь государеву грамоту потому, что в ней написаны все земли Воскресенского монастыря, а Бабарыкинская вотчина записана в Поместном приказе по государеву же указу; а за великого государя я на молебне бога молил, а после молебна читал над грамотою молитву”.
 Тут Никон пошел в заднюю комнату и вынес тетрадку.
“Вот какую молитву, – сказал он, – читал я над грамотою” – и начал было читать: но посланные прервали его.
“Вольно тебе, – сказали они, – показывать нам другую молитву; на молебне ты говорил из псалмов клятвенные слова и в том и сам не запирался, что такие псалмы на молебне говорил”.
 Это могло вывести из терпения и человека более хладнокровного, чем Никон; если говорилось с тем, чтоб раздражить его, заставить выйти из себя и насказать вредных для себя вещей, то цель была достигнута.
И это была вторая РОКОВАЯ ошибка Никона!!
 “Хотя бы я и к лицу великого государя говорил, – закричал Никон, – так что ж! Я за такие обиды и теперь стану молиться: приложи, господи, зла славным земли!”
“Как ты забыл премногую государеву милость, – отвечали посланные, – великий государь почитал тебя больше прежних патриархов, а ты не боишься суда праведного божия, такие непристойные речи про государя говоришь!
Какие тебе от великого государя обиды?”
“Он закона божия не исполняет, – продолжал Никон, – в духовные дела и в святительские суды вступается, делают всякие дела в Монастырском приказе и служить нас заставляют”.
“Царское величество, государь благочестивый, – отвечали посланные, – закон божий хранит, в духовные дела и святительские суды не вступается; а Монастырский приказ учрежден при прежних государях и патриархах, а не вновь, учрежден для расправы мирских обидных дел; а даточных людей и поборы с монастырских крестьян берут для избавления православных христиан от нашествия иноплеменных, а не для прибыли и корысти; а неправды всякие начал делать ты, будучи на патриаршестве, начал вступаться во всякие царственные дела и в градские суды, начал писаться великим государем, памяти указные в приказы от себя посылал, дела всякие, без повеления государева, из приказов брал и стал многих людей обижать, вотчины отнимать, людей и крестьян беглых принимать; великому государю на тебя было много челобитья, что ты делал не по-архиерейски, противно преданию св. отец: за такие обиды бог тебе не потерпел; возгордившись пред великим государем, ты престол свой патриаршеский самовольно оставил и, живя в монастыре, гордости своей не покинул и делаешь такие злые дела, чего тебе и помыслить не годилось; повеленью великого государя и всему освященному собору во всем противишься и делаешь все по своему праву”.
Никон не стал отвечать светским посланным, но обратился к духовным:
“Какой у вас теперь собор и кто приказывал вам его сзывать?”
“Этот собор, – отвечали духовные, – мы созвали но приказанию великого государя, для твоего неистовства: а тебе до этого собора дела нет, потому что ты достоинство свое патриаршеское оставил”.
“Я достоинства своего патриаршеского не оставлял”, – сказал Никон.
 “Как не оставлял? – начали все вместе, и светские и духовные.
– А это разве не твое письмо, где ты пишешь, что не возвратишься на патриаршество, как пес на свою блевотину? Разве не ты сам писался бывшим патриархом?
И после этого годится ли тебе называться патриархом?” Опять затронули самое чувствительное место.
“Я и теперь государю не патриарх!” – закричал Никон с сердцем.
Иосиф с товарищами продолжали вонзать оружие все глубже и глубже:

“По самовольному с патриаршеского престола удалению и по нынешним неистовствам ты и всем нам не патриарх; достоин ты за свои неистовства ссылки и подначальства крепкого, потому что великому государю делаешь многие досады и в мире смуту”.

 Никон вышел из себя.
 “Вы пришли на меня, как жиды на Христа!” – закричал он. Долго он шумел; посланные не говорили ни слова и отправились;
 Одоевский, уходя, сказал Никону:
 “Пришли к нам к допросу архимандрита, наместника, попов и дьяконов, которые с тобою служили, да пришли крестника своего и других иноземцев”.
“Не пришлю я из своих никого под мирской суд, – отвечал Никон, – кто вам надобен, берите его сами!”
Упомянутые лица вызваны были на гостиный двор, где Иосиф с товарищами расспрашивали архимандрита и наместника по священству и по иноческому обещанию насчет извета Бабарыкина; единогласный ответ был, что на ектениях патриарх за государя бога молил, а псалмы к какому лицу читал, того они не знают, Никон не называл это лицо по имени.
 Посланные, отправив допросные речи к государю, писали ему:
“Про уход свой из монастыря патриарх не говорил ни слова, и мы потому на монастыре караула поставить не смели до твоего государева указа”.
Потом они взяли под стражу крестника Никонова, немца Долмана, и белорусца Николая.
 Посланные оставались в монастыре довольно долго, и тут происходили разные сцены. Однажды в воскресенье Никон вошел на возвышение, представлявшее Голгофу, и начал говорить:
“Вот уже пришла воинская спира, Ирод и Пилат явились в суд, приблизились архиереи – Анна и Каиафа!” Одоевский и архиереи пришли опять допрашивать Никона по Бабарыкинскому извету.
“Дайте мне только дождаться собора, – отвечал им Никон, – я великого государя оточту от христианства, уже у меня и грамота заготовлена”.
 “Ты забыл страх божий, что говоришь такие неподобные речи! – кричали посланные царские. –
 За такие твои непристойные речи поразит тебя бог; нам такие злые речи и слышать страшно; только бы ты был не такого чина, то мы бы тебя живого не отпустили”.
     Когда Одоевский и Паисий дали знать государю о происходивших у них с Никоном разговорах, созвана была дума из духовных и светских особ, долго рассуждали и решили написать соборное письмо, которое и отправлено было к Паисию в Воскресенский монастырь:
     по этому соборному письму газский митрополит должен был говорить Никону о его неправдах и о его неправой клятве, и если бывший патриарх Никон против соборного письма в речах своих подательства никакого не покажет и на добро ни в чем не склонится и станет говорить дерзко по-прежнему, то князь Одоевский с товарищами должны сказать ему с большим выговором, что если он, забыв страх божий и не памятуя воздаяния на Страшном суде, от своей дерзости не уймется, то великий государь предаст его суду великого бога;”
 Когда Никону объявили, что он не должен выходить из монастыря до собора, то он сказал:
“Где разделится дом надвое, запустеет”.
Ему отвечали, что разделение произошло от него, а не от кого другого.
“Для чего ты ввел в мир великий соблазн, выдал три служебника, и во всех рознь, и в церквах оттого несогласие большое?” – спрашивали Никона Паисий с Одоевским.
 “Теперь поют кто как хочет, – отвечал Никон, – и все это делается от непослушания; а если я в книгах речи переменял, то переправлял я по письму и свидетельству вселенских патриархов”.
У Паисия была важная улика против Никона:
 “Ты ко мне прислал выписку из правил, и в ней написано о папском суде; но ведь это написано в правилах потому, что в то время папы были благочестивые, а после того отпали, и ты не прибавил, что после них вышний суд предан вселенским патриархам?”
 Что же отвечал Никон? “Папу за доброе отчего не почитать? Там верховные апостолы Петр и Павел, а он у них служит”. “Но ведь папу на соборах проклинаем!” – возразил Паисий.
“Это я знаю, – отвечал Никон, – знаю, что папа много дурного делает”.
Одоевский и Паисий с товарищами наконец уехали из Воскресенского монастыря.
Три месяца прошло покойно но работа в Приказе Тайных дел кипела и вы  знадеюсь уважаемый читатель помните,что  иеродиакон грек Мелетий отправился к восточным патриархам; он повез следующие вопросы:
“Должен ли местный епископ или патриарх повиноваться царю во всех светских (политических, kata pasas tas politikas ypotheseis kai kriseis) делах, чтоб быть одному правителю, или нет?
Может ли епископ или патриарх отлучать кого-нибудь по собственному произволу и будут ли отлученные таким образом в самом деле виновны пред богом, или тот, кто отлучил без суда, повинен правилам?
 Если кто скажет, что епархии патриаршеские пленены бусурманами, находятся под игом, потеряли древнюю честь и прежнее достоинство, и как патриархам судить и распоряжаться церковными делами?
Если кто из архиереев, по гордости, начнет писаться государем?
 Может ли архиерей тратить доходы свои по произволу, строить монастыри, населять пустынные места
Может ли епископ или патриарх управлять мирскими делами? Епископ, нисшедший в число кающихся, может ли опять воспринять сан архиерейский? Может ли архиерей, отрекшийся от своего сана, свергнувший с себя одежды архиерейские, опять принять прежний сан?
Если случится, что после этого отречения отрекшийся будет призываем местною властию, но, по гордости, пренебрежет этим зовом и не возвратится, то что делать в таком случае?
 Если после отречения отрекшийся снова станет хиротонисать? Могут ли судить митрополита или патриарха епископы, от него поставленные?
Если кто ударит раба архиерейского, то обида эта относится ли к господину и может ли последний один судить такое дело или должен отнестись к суду мирскому?”
Патриархи дали ответы, желанные в Москве: они осудили все изложенные в вопросах поступки: за некоторые из них прямо произнесли приговор низвержения виновному архиерею; провозгласили, что царь должен быть единственным владыкою во всех светских делах, патриарх должен ему быть подчинен и в светских делах не должен делать ничего противного царскому решению, а в делах церковных не должен переменять древних уставов; определили, что ни епископ, ни патриарх не должен никого отлучать от причастия прежде объявления вины;
на патриарха может быть подана жалоба к престолу константинопольскому, и если остальные патриархи согласятся с константинопольским, то уже это решение верховное;
это право верховного суда дано римскому папе, но так как последний, но гордости и злонамеренности своей, отлучен от кафолической церкви, то означенное право перенесено к патриарху византийскому; если бы патриархи и были совлечены славы своих престолов, но благодать духа святого никогда не стареет, и, кто не приемлет их верховного суда, тот подлежит наказанию, как противящийся божию изволению, повинующийся только чувствам и ничего высшего не разумеющий.
 Патриархи утвердили за поместным собором право ставить другого архиерея на место отрекшегося, право епископов судить митрополита или патриарха, их поставившего.
Патриархи прислали грамоты, но сами не поехали.
 Притом у Никона была сильная сторона между греками, которая с южною страстностию начала волноваться, узнав о приезде Мелетия, начала употреблять все средства, чтоб помешать ему.
  И  царю чтоб окончательно уничтожить смуту и успокоить свою совесть, нужно было присутствие самих патриархов, тем более что при сильно разыгравшейся борьбе сторон трудно было полагаться на чистоту средств, употреблявшихся при этих отдаленных сношениях и переговорах с патриархами.
Для чего  тот же Мелетий опять отправился опять на Восток с таким наказом от царя:
Непременно так сделать, чтоб александрийский, антиохийский, иерусалимский и бывший Паисий, а по нужде два, антиохийский и иерусалимский, приехали бы,
А которые захотят прислать вместо себя, то говорить накрепко, чтоб прислали архиереев добрых, ученых, благоразумных, однословных, крепких, правдивых, могущих рассудить дело божие вправду, не желая мзды и ласкания, не бояся никакого страха, кроме страха суда божия.
И ты, Мелетий, будучи у вселенских патриархов, памятуя страх божий, про патриарха Никона никаких лишних слов не говори, кроме правды”.

А в это время в 1663 году началось новое уголовное дело в отношении Никона.
Опять сосед Никона по землям Воскресенского монастыря, Иван Сытин, подал государю челобитную, что патриарх его крестьян пыткою пытал, а иных перевешал.

Никон написал оправдательное письмо, но оно мало ему помогло, затем : Никон стал изворачиваться и погрузился еще глубже
: “Я сказал, что не знаю про побои крестьянам на озере, а в монастыре велел я их бить за невежество, велел побить их слегка, и в том воля государева”.
Так эта субная тяжба тянулась пока  Никон не получил вот такой точный ответ:
“Напрасно ты это говоришь, что ты только один грамоте умеешь; изо всяких чинов люди книжным учением и правилами с тобою говорить готовы, и говорить есть что; только все удержано государскою милостию до собора, а на соборе будут вселенские патриархи”.
Услыхав эту страшную для себя весть о приезде патриархов на собор, Никон написал царю письмо с целью напугать его тем, что на соборе откроется много такого, что ему будет очень неприятно; хотел вместе напугать и архиереев русских.
Ответа не было.
Все в тревожном состоянии ждали развязки дела от прибытия патриархов; наступила зима 1664 года, приближался праздник Рождества Христова.
 И вот тут НИКОН в своей  борьбе за Патриархий посох совершает ТРЕТЬЮ РОКОВУЮ для себя ошибку!!!
А дело было так!!
Ночью с 17 на 18 декабря во время заутрень подъехало к заставе несколько саней
“Кто едет?” – закричали сторожа.
 “Власти Савина монастыря”, – был ответ.
Поезд был немедленно пропущен и направился в Кремль.
В Успенском соборе служили заутреню, присутствовал ростовский митрополит Иона.
На второй кафизме вдруг сделался шум, двери загремели, растворились, и вошла толпа монахов, за ними внесли крест, а за крестом явился патриарх Никон и стал на патриаршем месте.
 Раздался знакомый повелительный голос, которого давно было не слыхать в Успенском соборе:
“Перестань читать!” Поддьяк ростовского митрополита, читавший псалтырь, повиновался, и воскресенские старцы, приехавшие с Никоном, запели “Исполаэти деспота!” и потом: “Достойно есть”.
Когда пение кончилось, Никон велел соборному дьякону говорить ектенью, а сам пошел прикладываться к образам и мощам; приложившись, вошел опять на патриаршее место, проговорил молитву “Владыко многомилостиве!” и велел позвать к себе под благословение ростовского митрополита Иону; тот подошел, за ним протопоп и все духовенство.
 “Поди, – сказал Никон Ионе, – возвести великому государю о моем приходе”. Иона отправился вместе с успенским ключарем Иовом.
Они нашли государя у заутрени в церкви св. Евдокии.
“В соборную церковь пришел патриарх Никон, стал на патриаршем месте и послал нас объявить о своем приходе тебе, великому государю”, – проговорил Иона.
Посланцы отправились  за архиереями и комнатными боярами; архиереи, бояре перемешались, все спешило вверх по лестнице.
Наконец собрались архиереи: Павел, митрополит сарский (крутицкий), Паисий газский, Феодор сербский; собрались и комнатные бояре. Царь, в сильном волнении, объявил им новость; бояре начали кричать, архиереи, качая головами, повторяли: “Ах, господи! ах, господи!”
Совещание, впрочем, не было продолжительно;
в собор отправились люди, которых появление не предвещало Никону ничего доброго, – бояре князья Никита Иванович Одоевский и Юрий Алексеевич Долгорукий, окольничий Родион Стрешнев, дьяк Алмаз Иванов;
 они обратились к Никону с вопросом:
 “Ты оставил патриарший престол самовольно, обещался вперед в патриархах не быть, съехал жить в монастырь, и об этом написано уже к вселенским патриархам; а теперь ты для чего в Москву приехал и в соборную церковь вошел без ведома великого государя и без совета всего освященного собора? Ступай в монастырь по-прежнему”.
Никон: “Сшел я с престола никем не гоним, теперь пришел на престол никем не званный для того, чтоб великий государь кровь утолил и мир учинил, от суда вселенских патриархов я не бегаю, а пришел я на свой престол по явлению; вот письмо, отнесите его к великому государю”.
 “Без ведома великого государя мы письма принять не смеем, – отвечали посланные, – пойдем известим об этом великому государю“.
 Отправились во дворец, чрез несколько времени снова вошли в собор и сказали Никону: “Великий государь приказал нам объявить тебе прежнее, чтоб ты шел назад, в Воскресенский монастырь, а письмо взять”.
“Если великому государю приезд мой ненадобен, – отвечал Никон, – то я в монастырь поеду назад, но не выйду из церкви до тех пор, пока на письмо мое отповеди не будет”.
Письмо понесли к государю, начали читать:
 “Слыша смятение и молву великую о патриаршеском столе, одни так, другие иначе говорят развращенная, каждый что хочет, то и говорит, – слыша это, удалился я 14 ноября в пустыню вне монастыря на молитву и пост, дабы известил господь бог, чему подобает быть; молился я довольно господу богу со слезами, и не было мне извещения.
 С 13 декабря уязвился я любовию божиею больше прежнего, приложил молитву к молитве, слезы к слезам, бдение к бдению, пост к посту и постился даже до 17-го дня. не ел, не пил, не спал, лежал на ребрах, утомившись, сидел с час в сутки.
 Однажды, севши, сведен я был в малый сон и вижу: стою я в Успенском соборе, свет сияет большой, но из живых людей нет никого, стоят одни усопшие святители и священники по сторонам, где гробы митрополичьи и патриаршие.
И вот один святолепный муж обходит всех других с хартиею и киноварницею в руках, и все подписываются.
Я спросил у него, что они такое подписывают?
 Тот отвечал: о твоем пришествии на святой престол. Я спросил опять: а ты подписал ли? Он отвечал: подписал – и показал мне свою подпись: смиренный Иона, божиею милостию митрополит.
 Я пошел на свое место и вижу: на нем стоят святители! Я испугался, но Иона сказал мне: не ужасайся, брате, такова воля божия: взыди на престол свой и паси словесные Христовы овцы. Ей-ей так, мне господь свидетель о сем. Аминь.
 Обретаюсь днесь в соборной церкви св. богородицы, исповедая вашему царскому величеству, понеже отхождения своего вину исполнил, что задумал, то и сотворил и теперь пришел видеть пресветлое лицо ваше и поклониться пресвятой славе царствия вашего, взявши причину от св. Евангелия, где написано: “Вы, рече, взыдете в праздник сей, аз не взыду в праздник сей, яко время мое не уисполнися; егда же взыдоша братия его в праздник, тогда и сам взыде не яве, но яко тай”. И паки ино писание: рече Павел к Варнаве: возвращьшеся посети братию нашу во всех градех, в них же возвестихом слово божие, како суть. Такожде и мы пришли: како суть у вас, государей, и у всех сущих в царствующем граде Москве и во всех градех? Пришли мы в кротости и смирении. Хощешь ли самого Христа принять?
Мы твоему благородию покажем, како господу, свидетельствующу: приемля вас, меня приемлет и слушай вас, мене слушает. Во имя господне приими нас и дому отверзи двери, да мзда твоя по всему не отменит.
Это написал я твоему царскому величеству не от себя что-либо, мы не корчемствуем слово божие, но от чистоты яко от бога пред богом о Христе глаголем, ни от прелести, ни от нечистоты, ниже лестию сице глаголем, не яко человеком угождающе, но богу, искушающему сердца наша. Аминь”.
В третий раз отправился митрополит Павел с боярами в собор и объявил Никону:
 “Письмо твое великому государю донесено: он, власти и бояре письмо выслушали, а ты. патриарх, из соборной церкви ступай в Воскресенский монастырь по-прежнему”.
Никон приложился к образам, взял посох Петра-митрополита и пошел к дверям. “Оставь посох”, – говорили ему бояре.
 “Отнимите силою”, – отвечал Никон и вышел из церкви.
 Еще оставался час до света; на небе горела хвостатая комета!!!
 Садясь в сани, Никон начал отрясать ноги, произнося евангельские слова: иде же аще не приемлют вас, исходя из града того, и прах, прилипшый к ногам вашим, отрясите во свидетельство на ня.
 Стрелецкий полковник, наряженный провожать Никона, сказал:
“Мы этот прах подметем!”
 “Да разметет господь бог вас оною божественною метлою, иже является на дни многи!” – отвечал ему Никон, указывая на комету.
Сани двинулись; окольничий князь Дмитрий Алексеевич Долгорукий и любимец царский, Артамон Сергеевич Матвеев, ехали за патриархом; выехавши за Земляной город, остановились; Долгорукий подошел проститься и сказал Никону:
“Великий государь велел у тебя, святейшего патриарха, благословения и прощения просить”.
“Бог его простит, если не от него смута”, – отвечал Никон. “Какая смута?” – спросил Долгорукий. “Ведь я по вести приезжал”, – отвечал Никон.
Возвратившись во дворец, Долгорукий немедленно передал Никоновы слова царю, и вот по Воскресенской дороге поскакали митрополит Павел крутицкий, чудовской архимандрит Иоаким, Родион Стрешнев, Алмаз Иванов с наказом взять у Никона посох Петра-митрополита и дознаться, по какой вести он приезжал?
 Посланные нагнали патриарха в селе Черневе.
Приезжал я в Москву не самовольно, по вести из Москвы, – начал Никон, – посоха не отдам, отдать мне посох некому; оставил я патриарший престол на время за многое внешнее нападение и за досады”.
Потом, обратившись к крутицкому митрополиту, продолжал: “Тебя я знал в попах, а в митрополитах не знаю; кто тебя в митрополиты поставил – не ведаю; посоха тебе не отдам и с своими ни с кем не пошлю, потому что не у кого посоху быть.
Кто ко мне весть прислал, объявлю но времени; вот и письмо! а письмо это принял я потому: как великий государь был в Савине монастыре, то я посылал к нему архимандрита своего, и великого государя милость была ко мне такая, какой по уходе моем из Москвы никогда не бывало”.
Но посланные от него не отставали; они просидели в Черневе с 5-го часа дня до одиннадцатого часа ночи; наконец после многих разговоров Никон сказал:
“Посох и письмо отошлю я сам к великому государю; ведомо мне, что великий государь посылал к вселенским патриархам, чтоб они решили дело об отшествии моем и о поставлении нового патриарха: я великому государю бью челом, чтоб он к вселенским патриархам не посылал; я как сперва обещался, так и теперь обещаюсь на патриарший престол не возвращаться; и в мысли моей того нет; хочу, чтоб выбран был на мое место патриарх, и когда будет новый патриарх поставлен, то я ни в какие патриаршие дела вступаться не стану, и дела мне ни до чего не будет; велел бы мне великий государь жить в монастыре, который построен но его государеву указу, а новопоставленный патриарх надо мною никакой бы власти не имел, считал бы меня братом, да не оставил бы великий государь ко мне своей милости в потребных вещах, чтоб было мне чем пропитаться до смерти, а век мой не долгий, теперь уже мне близко 60 лет”.
Никон исполнил обещание, отправил посох и письмо с своим посланцем, который должен обратиться к духовнику царскому с просьбою доложить государю, чтоб позволил ему.
 Никону, приехать в Москву помолиться богородице и видеть государевы очи.
В ответ получен был прежний отказ, приправленный выговором и угрозою: “Великий государь указал тебе сказать: для мирской многой молвы ехать тебе теперь в Москву непристойно, потому что в народе теперь молва многая о разности в церковной службе и печатных книгах, и от твоего в Москву приезда и по готову ждать в народе всякого соблазна, потому что патриарший престол оставил ты своею волею, а не по изгнанию; так для всенародной молвы и смятения изволь теперь ехать назад, в Воскресенсьий монастырь, пока будет об этом собор в Москве, и к собору приедут вселенские патриархи и власти; в то время тебе дадут знать, чтоб и ты приезжал на собор, а на соборе великий государь станет говорить обо всем.
Ты писал от себя к газскому митрополиту Паисию и жаловался, будто невинно с престола своего изгнан, и об иных тому подобных делах; во всем этом великого государя терпение от тебя многое, а как приспеет время собору, и в то время он, великий государь, обо всех этих вещах говорить будет”.
Исчезла последняя надежда покончить дело мирным образом.
 Никон отправился в Воскресенский монастырь, а в Москве занялись следствием но письму, которым Никон был вызван в Москву.
Оказалось, что письмо писано боярином Никитою Ивановичем Зюзиным. последний  был арестован и сознался в связях с Никоном.
   Но тут стало не до Зюзина ибо пришла весть, что патриархи едут в Москву; по военным обстоятельствам они не могли ехать европейским путем, чрез европейские украйны, ехали дорогою азиатскою через Астрахань, поднимаясь оттуда Волгою.
В Москве патриархов ждала великолепная встреча, богатые подарки, приветственные речи.
“Вас благочестие, яко самих святых верховных апостол, приемлем, – говорил им сам царь, – любезно, яко ангелов божиих, объемлем, верующе, яко всесильного монарха всемощный промысл, вашим зде архиераршеским пречестным пришествием всяко в верных сомнение искоренити, всяко желаемое благочестивым благое исправление насадити и благочестие, еже паче солнца в нашей державе сияет, известными свидетелями быти и св. российскую церковь и всех верных возвеселити, утешити. и т. д.
Приступили к делу. 5 ноября патриархи три часа сидели с царем наедине; седьмого числа к совещанию были допущены архиереи, бояре, окольничие и думные люди.
Государь говорил об уходе из Москвы Никона-патриарха, архиереи подали сказки и выписку из правил. 28 ноября третье заседание: царь вычитал обвинения Никону и просил патриархов решить дело по правилам и по своему рассмотрению. Патриархи отвечали, что надобно позвать Никона на собор и потребовать от него ответа.
На другой день отправились за Никоном в Воскресенский монастырь Арсений, архиепископ псковский, Сергий, архимандрит Спасо-Ярослав-ского, и Павел, суздальского Евфимиева монастыря.
 “30 ноября патриархи, архиереи и синклит собрались в столовой избе: государь сидел на
царском месте, патриархи подле него на левой стороне в креслах, архиереи на правой стороне на скамьях, бояре, окольничие и думные люди по левую сторону на скамьях.
 Объявлен был ответ Никона и показался досадителен; определили послать вторично Филарета, архимандрита владимирского Рождественского монастыря, и новоспасского келаря Варлаама Палицына. которые повезли Никону такую грамоту:
 “Ты великого государя указа и св. патриархов повеления не послушал, в Москву не поехал, отказал нечестно: и великий государь за премногое свое беззлобие и долготерпение и св. патриархи и преосвященный собор, презревши твои досады и непослушание, прислали к тебе в другой раз, чтоб ты приезжал в Москву 2 декабря во втором или третьем часу ночи, не раньше второго и не позднее третьего часа, и остановился бы на Архангельском подворье в Кремле у Никольских ворот: ехать тебе смирным образом в 10 человеках или меньше”.
Отправив посланцев, собор занялся чтением правил, присланных патриархами. Паисий и Макарий подтвердили, что правила действительно посланы ими, и спросили:
“По этому свитку Никон повинен ли?”
“Повинен”, – отвечали архиереи и бояре.
Между тем Филарет и Варлаам встретили Никона уже на дороге в Москву, куда он приехал в 12 часов ночи.
На другой день, 1 декабря, в третьем часу дня собор в прежнем порядке уже заседал в столовой избе
За Никоном были посланы наш старый знакомый Мефодий, епископ Мстиславский, и два архимандрита; они должны были сказать Никону, чтоб шел на собор смирным обычаем: но. он пошел, как всегда ходил: перед ним несли крест.
 По-патриаршески вошел он и в столовую избу: говорил вход и молитву за здоровье государя и всего царствующего дома, патриархов и всех православных христиан; присутствующие все стояли во время молитвы: изговоря вход, поклонился государю до земли трижды, патриархам дважды; те обратились к нему с приглашением сесть по правую сторону близ государева места.
Но Никон, увидав, что его приглашают садиться на одной лавке с другими архиереями, что особого моста для него нет, отвечал:
“Я места себе, где сесть, с собою не принес, разве сесть мне тут, где стою; пришел я узнать, для чего вселенские патриархи меня звали?”
Тут царь сошел с своего места, стал перед патриархами и начал говорить:
“От начала Московского государства соборной и апостольской церкви такого бесчестья не бывало, как учинил бывший патриарх Никон:
для своих прихотей самовольно, без нашего повеления и без соборного совета церковь оставил, патриаршества отрекся никем не гоним, и от этого его ухода многие смуты и мятежи учинились, церковь вдовствует без пастыря девятый год: допросите бывшего патриарха Никона, для чего он престол оставил и ушел в Воскресенский монастырь?”
Патриархи обратились с этим вопросом к Никону, и тот отвечал:
 “Есть ли у вас совет и согласие с константинопольским и иерусалимским патриархами, что меня судить? А без их совета я вам отвечать не буду, потому что хиротонисан я от константинопольского патриарха”.
Паисий и Макарий указали ему на свитки, содержащие полномочие от двух остальных патриархов.
Тогда Никон бил челом государю и патриархам, чтоб выслали из собора недругов его, Питирима, митрополита новгородского, и Павла сарского, которые хотели его отравить и удавить. Питирим и Павел отвечали, что это ложь и что у государя есть дело чернеца Феодосия.
Царь поднес это дело патриархам.
 Патриархи снова повторили вопрос Никону: для чего отрекся от патриаршества?
 Никон стал говорить о теймуразовском обеде, повторил исчисление всех полученных им оскорблений, как он это сделал в письме к патриархам.
 Царь отвечал: “Никон писал ко мне и просил обороны от Хитрово в то время, как у меня обедал грузинский царь, и в ту пору розыскивать и оборону давать было некогда”.
Ответ этот был очень неудовлетворителен: если некогда было во время стола, то было время после; впрочем, царь спешил дать более благоприятный для себя оборот делу.
 “Никон-патриарх говорит, – продолжал он, – будто человека своего присылал для строения церковных вещей, но в ту пору на красном крыльце церковных вещей строить было нечего, и Хитрово зашиб его человека за невежество, что пришел не вовремя и учинил смятение, и это бесчестье к Никону-патриарху не относится: а в праздники выходу мне не было за многими государственными делами.
Я посылал к нему боярина князя Трубецкого и Родиона Стрешнева, чтоб он на свой патриарший стол возвратился, а он от патриаршества отрекался, сказывал: как-де его на патриаршество обирали, то он на себя клятву положил – быть на патриаршестве только три года
Посылал я князя Юрия Ромодановского, чтоб он вперед великим государем не писался, потому что прежние патриархи так не писывались, но того к нему не приказывал, что на него гневен”.
 Ромодановский объявил, что он о государеве гневе не говаривал.
 Патриархи спросили Никона:
“Какие обиды тебе от великого государя были?”
“Никаких обид не бывало, – отвечал он, – но когда он начал гневаться и в церковь ходить перестал, то я патриаршество и оставил”.
 Царь: “Он писал ко мне по уходе: будешь ты великий государь один, а я, Никон, как один от простых”.
 Никон: “Я так не писывал”.
Патриархи обратились к архиереям с вопросом:
“Какие обиды были Никону от государя?”
 “Никаких”, – был ответ.
Никон: “Я об обиде не говорю, а говорю о государеве гневе; и прежние патриархи от гнева царского бегали, Афанасий александрийский и Григорий Богослов”.
Патриархи: “Другие патриархи оставляли престол, да не так, как ты: ты отрекся, что вперед не быть тебе патриархом, если будешь патриархом, то анафема будешь”.
Никон: “Я так не говаривал, а говорил, что за недостоинство свое иду; а если б я отрекся от патриаршества с клятвою, то не взял бы с собою святительской одежды”.
Патриархи: “Когда ставят в священный чин, то говорят: достоин; а ты как святительскую одежду снимал, то говорил: недостоин”.
Никон: “Это на меня выдумали
Царь: “Никон писал в грамотах своих к св. патриархам на меня многие бесчестья и укоризны, а я на него ни малого бесчестья и укоризны не писывал.
Допросите его: все ли он истину безо всякого прилога писал? за церковные ли догматы он стоял? Иосифа-патриарха святейшим и братом себе почитает ли и церковные движимые и недвижимые вещи продавал ли?”
Никон: “Что в грамотах писано, то и писано, а стоял я за церковные догматы; Иосифа-патриарха почитаю за патриарха, а свят ли он – того не ведаю; церковные вещи продавал я по государеву указу”.
Царь велел читать грамоту Никона к патриарху Дионисию.
Когда читали: “Посылан я в Соловецкий монастырь за мощами Филиппа-митрополита, которого мучил царь Иван неправедно”, Алексей Михайлович прервал чтение и сказал:
“Для чего он такое бесчестие и укоризну царю Ивану Васильевичу написал, а о себе утаил, как он низверг без собора Павла, епископа коломенского, ободрал с него святительские одежды и сослал в Хутынский монастырь, где его не стало безвестно: допросите его, по каким правилам он это сделал?”
Никон промолчал о царе Иване и отвечал только относительно Павла:
“По каким правилам я его низверг и сослал, того не помню и, где он пропал, того не ведаю, есть о нем на патриаршем дворе дело”. “На патриаршем дворе дела нет и не бывало, отлучен епископ Павел без собора”, – возразил митрополит сарский.
Никон молчал; стали опять читать письмо
. Когда дошли до того места, где говорилось, что царь начал вступаться в патриаршеские дела, то Алексей Михайлович сказал патриархам: “Допросите. в какие архиерейские дела я вступаюсь?” “Что я писал, того не помню”, – отвечал Никон.
Продолжали читать: “Оставил патриаршество вследствие государева гнева”. “Допросите, – прервал царь, – какой гнев и обида?”
 Никон: “На Хитрово не дал обороны, в церковь ходить перестал; ушел я сам собою, патриаршества не отрекался, государев гнев объявлен небу и земле, кроме сакоса и митры, с собою не взял ничего”.
Патриархи: “Хотя б Богдан Матвеевич человека твоего и зашиб, то тебе можно бы терпеть и последовать Иоанну Милостивому, как он от раба терпел; а если б государев гнев на тебя и был, то тебе следовало об этом посоветоваться с архиереями и к великому государю посылать, бить челом о прощении, а не сердиться”.
Тут послышался голос Хитрово, ободренного словами патриархов. “Во время стола я царский чин исполнял, – начал Богдан Матвеевич, – в это время пришел патриархов человек и учинил мятеж, и я его зашиб не знаючи, и в том у Никона-патриарха просил прощения, и он меня простил”.
Раздались голоса с обеих сторон, с архиерейской и боярской: “От великого государя Никону-патриарху обиды никакой не было, пошел он не от обиды, с сердца”.
 “Когда он снимал панагию и ризы, – говорили архиереи, – то говорил:
“Аще помыслю в патриархи, анафема да буду”, панагию и посох оставил, взял клюку, а про государев гнев ничего не говорил; как поехал в Воскресенский монастырь, то за ним повезли его люди много сундуков с имением, да к нему же отослано из патриаршей казны денег 2000 рублей”.
Патриархи: “Ты отрекся от архиерейства: снимая митру и омофор, говорил: недостоин”.
Никон: “В отречении лжесвидетельствуют, если б я вовсе отрекся, то архиерейской одежды с собою не взял бы”.
Дочли в письме до выходки Никона против Уложения.
“К этой книге, – сказал царь, – приложили руки патриарх Иосиф и весь освященный собор, и твоя рука приложена: для чего ты, как был на патриаршестве, эту книгу не исправил и кто тебя за эту книгу хотел убить?” “Я руку приложил поневоле”, – отвечал Никон.
Дочли до рассказа о приезде князя Одоевского и Паисия Лигарида в Воскресенский монастырь.
 “Митрополит и князь, – сказал царь, – посланы были выговаривать ему его неправды, что писал ко мне со многим бесчестьем и с клятвою, мои грамоты клал под Евангелие: позорил он газского митрополита, а тот свидетельствован отцом духовным, и ставленная грамота у него есть”.
Никон: “Я за обидящего молился, а не клял; газскому митрополиту по правилам служить не следует, потому что епархию свою оставил и живет в Москве долгое время: слышал я от дьякона Агафангела, что он иерусалимским патриархом отлучен и проклят: у меня много таких мужиков; мне говорил боярин князь Никита Иванович государевым словом, что Иван Сытин хочет меня зарезать”.
Одоевский: “Таких речей я не говаривал, а Никон мне говорил: “Если хотите меня зарезать, то велите” – и грудь обнажал”. Патриарх Макарий: “Митрополит газский в дьяконы и попы ставлен в Иерусалиме, а не в Риме, я про это подлинно знаю”. Алмаз Иванов: “Когда Никон, по вестям о неприятеле, приезжал в Москву, то мне говорил, что от престола своего отрекся”. Никон: “Никогда не говорил”.
Когда прочли в грамоте, что царь посылал к патриархам многие дары, то Алексей Михайлович, обратясь к Никону, сказал:
“Я никаких даров не посылывал, писал, чтоб пришли в Москву для умирения церкви; а ты посылал к ним с грамотами племянника своего и дал черкашенину много золотых”.
Никон: “Я черкашенину не давал, а дал племяннику на дорогу”.
Читали о Зюзине, о его ссылке, о смерти жены его с горя.
Царь: “Зюзин достоин был за свое дело смертной казни, потому что призывал Никона в Москву без моего повеления и учинил многую смуту, а жена умерла от Никона, потому что он выдал мужа ее, показав его письмо”.
Никон: “Я письма Зюзина прислал к великому государю, оправдывая себя, что приезжал по письмам, а не сам собою”. Царь поднес патриархам зюзинское дело и говорил:
 “Никон приходил в Москву никем не званный и из соборной церкви увез было Петра-митрополита посох, а ребята его отрясали прах от ног своих: и то он какое добро учинил? и ребята его какие учители, что так учинили?”
“Ребята прах от ног своих как отрясали, того я не видал, – отвечал Никон, – а как приезжали за посохом в Чернево, то меня томили, а иных хотели побить до смерти”. “До смерти побивать никого не было велено, и не биты”, – возразил царь.
Читали: “Которые люди за меня доброе слово молвят или какие письма объявят, те в заточение посланы и мукам преданы: поддьякон Никита умер в оковах, поп Сысой погублен, строитель Аарон сослан в Соловецкий монастырь”. “Никита, – прервал царь, – ездил от Никона к Зюзину с ссорными письмами, сидел за караулом и умер своею смертию от болезни;
Сысой – ведомый вор и ссорщик и сослан за многие плутовства;
Аарон говорил про меня непристойные слова и за то сослан; допросите, кто был мучен?”
Никон: “Мне об этом сказывали”.
 Царь: “Ссорным речам верить было ненадобно и ко вселенским патриархам ложно не писать”.
Читали: “Архиереи по епархиям поставлены мимо правил св. отец, запрещающих переводить из епархии в епархию”.
 “Когда Никон, – сказал на это царь, – был на патриаршестве, то перевел из Твери архиепископа Лаврентия в Казань и других многих от места к месту переводил”. Никон: “Я это делал не по правилам, по неведению”.
Питирим: “Ты и сам на Новгородскую митрополию возведен на место живого митрополита Авфония”.
 Никон: “Авфоний был без ума; чтоб и тебе также обезуметь!”
“От сего беззаконного собора, – продолжали читать в грамоте, – престало на Руси соединение с восточными церквами и от благословения вашего отлучились, от римских костелов начаток прияли волями своими”.
 Царь: “Никон нас от благочестивой веры и от благословения св. патриархов отчел и к католической вере причел и назвал всех еретиками! только бы его, Никоново, письмо до св. вселенских патриархов дошло, то всем православным христианам быть бы под клятвою, и за то его ложное и затейное письмо надобно всем стоять и умирать и от того очиститься”.
Чем Русь от соборной церкви отлучилась?” – спросили патриархи Никона.
 “Тем, – отвечал он, – что Паисий газский Питирима перевел из одной митрополии в другую и на его место поставил другого митрополита; и других архиереев с места на место переводили же;
 а ему то делать не довелось, потому что от иерусалимского патриарха он отлучен и проклят;
да хотя б газский митрополит и не еретик был, то ему на Москве долго быть не для чего; я его митрополитом не почитаю, у него и ставленной грамоты нет; всякий мужик наденет на себя мантию – так он и митрополит! я писал все об нем, а не о православных христианах”.
Оправдание было слишком ничтожно; враги Никона торжествовали; отовсюду поднялся крик:
“Он назвал еретиками всех нас, а не одного газского митрополита; надобно учинить об этом указ по правилам!”
 Никон увидал, куда завела его привычка употреблять сильные, необдуманные речи; но опять по привычке всегда во всем обвинять других, а не себя он обратился к государю и сказал: “Только б ты бога боялся, то так бы надо мною не делал”.
Царь не отвечал ничего. Когда все успокоились, стали опять читать грамоту Никона к патриархам; читали жалобу его на поставление духовных по государеву указу, на тяжелые сборы с церквей и монастырей; царь объяснил дело.
“Как прежде бывало во время междупатриаршества, – сказал он, – так делается и теперь насчет поставления духовных лиц: возводят в степени архиереи собором. Если что из патриаршей казны взято, то взято взаймы; с архиереев и монастырей брались даточные люди, деньги и хлеб по прежнему обычаю; а он, Никон-патриарх, на строение Нового Воскресенского монастыря брал из домовой казны большие деньги, которые взяты были с архиереев и монастырей вместо даточных людей; да он же брал с архиереев и монастырей многие подводы самовольством”.
 Никон отвечал, что ничего никогда не брал.
 Когда прочли место о Мефодии Мстиславском, то царь сказал: “Епископ Мефодий послан в Киев не митрополитом, а блюстителем, и об этом писал я к константинопольскому патриарху”.
Относительно поведения Питирима отвечал сам обвиненный: “В божественных службах в соборной церкви я стоял и сидел, где мне следует, а не на патриаршеском месте: в неделю ваий действовал по государеву указу, а не сам собою”.
Никон: “Тебе действовать не довелось: то действо наше патриаршеское”. Царь: “Как ты был в Новгороде митрополитом, то сам действовал; а в твое патриаршество в Новгороде, Казани и Ростове митрополиты действовали же”.
Никон: “Это я делал по неведению”. Дошли и до стрешневской собаки. “Никон, – сказал при этом царь, – ко мне ничего не писал, а боярин Семен Лукьянович передо мною сказал с клятвою, что ничего такого не бывало”.
Духовенство свидетельствовало, что Никон проклял Стрешнева понапрасну без собора, а боярин Петр Михайлович Салтыков прибавил, что патриарх разрешил Стрешнева от клятвы и простил и грамоту к нему прощальную прислал.
 Никон не говорил ничего, но когда чтение грамоты кончилось, то он сказал царю:
“Бог тебя судит; я узнал на избрании своем, что ты будешь ко мне добр шесть лет, а потом буду я возненавиден и мучен”. Царь обратился к патриархам:
 “Допросите его, как он это узнал на избрании своем?”
Никон на этот вопрос не отвечал ничего. Тут Иларион рязанский воспользовался случаем, чтоб упомянуть о других пророчествах Никона.
“Он говорил, – начал Иларион, – что видел звезду метлою и от того будет Московскому государству погибель: пусть скажет, от какого духа он это уведал?”
Никон: “И в прежнем законе такие знамения бывали, на Москве это и сбудется; господь пророчествовал на горе Элеонской о разорении Иерусалима за четыреста лет”. Все утомились, особенно царь и Никон, стоявшие все время на ногах.
Патриархи кончили заседание, велев Никону идти на подворье.
3 декабря было второе заседание без Никона.
Царь объявил патриархам, что вчера, 2-го числа, он посылал Никону еду и питье, но тот не принял и сказал, что у него и своего есть много и будто он о том к нему, великому государю, не приказывал.
“Никон делает все исступя ума своего”, – отвечали патриархи.
 Когда подсудимый вошел, царь, опять сойдя со своего места, говорил патриархам речь, и все присутствующие били челом на Никона:
“Бранясь с митрополитом газским, писал он в грамоте к константинопольскому патриарху, будто все православное христианство от восточной церкви отложилось к западному костелу, тогда как святая соборная восточная церковь имеет в сеое спасителя нашего бога многоцелебную ризу и многих святых московских чудотворцев мощи и никакого отлучения не бывало, держим и веруем по преданию св. апостолов и св. отец истинно: бьем челом, чтоб патриархи от такого названия православных христиан очистили”.
Тут царь и весь собор патриархам поклонились до земли.
 “Это дело великое, – отвечали патриархи, – за него надобно стоять крепко; когда Никон всех православных христиан еретиками назвал, то он и нас также назвал еретиками, будто мы пришли еретиков рассуждать, а мы в Московском государстве видим православных христиан; мы станем за это Никона-патриарха судить и православных христиан оборонять по правилам”.
 Выставивши с такою торжественною обстановкою главный пункт обвинения против Никона, показавши, что не может быть примирения с пастырем, так жестоко оскорбившим паству, обвинившим ее в неправославии, для усиления впечатления представили патриархам самую важную улику на Никона, потрясавшую доверие к его словам, к его оправданиям: до сих пор Никон постоянно утверждал, что он не отказывался от патриаршества; теперь царь подал патриархам три письма, в которых Никон называл себя бывшим патриархом.
Патриархи объявили:
 “В законах написано: кто уличится во лжи трижды, тому вперед верить ни в чем не должно;
Никон-патриарх объявился во многих лжах, и ему ни в чем верить не подобает: кто кого оклеветал, подвергается той же казни, какая присуждена обвиненному им; кто на кого возведет еретичество и не докажет, тот достоин: священник низвержения, а мирской человек проклятия”.
Царь поднес письмо Никона о поставлении нового патриарха на его место. Патриархи продолжали:
“Когда Теймураз был у царского стола, то Никон прислал человека своего, чтоб смуту учинить, а в законах написано: кто между царем учинит смуту, тот достоин смерти, и кто Никонова человека ударил, того бог простит, потому что подобает так быть”.

5 декабря – третье заседание собора в присутствии Никона.
Еще до прихода последнего государь обратился к патриархам.
“Никон, – сказал он, – приехал в Москву и на меня налагает судьбы божии за то, что собор приговорил и велел ему в Москву приехать не с большими людьми. Когда он ехал в Москву, то по моему указу у него взят малый (Шушера) за то, что он в девятилетнее время к Никону носил всякие вести и чинил многую ссору.
Никон за этого малого меня поносит и бесчестит, говорит: царь меня мучит, велел отнять малого из-под креста; если Никон на соборе станет об этом говорить, то вы, св. патриархи, ведайте; да и про то ведайте, что Никон перед поездкою своею в Москву исповедовался, приобщался и маслом освящался”.
    Патриархи подивились гораздо. Когда Никон вошел, то патриарх Паисий начал говорить ему, что он отрекся от патриаршеского престола с клятвою и ушел без законной причины.
 “Я не отрекался с клятвою, – отвечал Никон, – я засвидетельствовался небом и землею и ушел от государева гнева и теперь иду, куда великий государь изволит, благое по нужде не бывает”.
Патриархи: “Многие слышали, как он отрекся от патриаршества с клятвою”. Никон: “Это на меня затеяли; а если я негоден, то куда царское величество изволит, туда и пойду”.
Патриархи: “Кто тебе велел писаться патриархом Нового Иерусалима?”
 Никон: “Не писывал и не говаривал”.
Тут Иларион рязанский показал письмо его, где именно так было написано. Никон: “Рука моя, разве описался.
Слышал я от греков, что на антиохийском и александрийском престолах иные патриархи сидят: чтоб государь приказал свидетельствовать, пусть патриархи положат Евангелие”.
Патриархи: “Мы патриархи истинные, не изверженные и не отрекались от престолов своих; разве турки без нас что сделали; но если кто дерзнул на наши престолы беззаконно, по принуждению султана, тот не патриарх, прелюбодей; а св. Евангелию быть ne для чего, архиерею не подобает Евангелием клясться”.
Никон: “От сего часа свидетельствуюсь богом, что не буду перед патриархами говорить, пока константинопольский и иерусалимский сюда будут”.
Иларион рязанский: “Как ты не боишься суда божия и вселенских-то патриархов бесчестишь!” Патриархи, обратясь к собору: “Скажите правду про отрицание Никоново с клятвою!”
Питирим новгородский и Иоасаф тверской показали, что Никон отрекся и говорил: если буду патриарх, то анафема буду.
Никон: “Я назад не поворачиваюсь и не говорю, что мне быть на престоле патриаршеском; а кто по мне будет патриарх, тот будет анафема; так я и писал к государю, что без моего совета не поставлять другого патриарха. Я теперь о престоле ничего не говорю; как изволит великий государь и вселенские патриархи”.
Патриархи велели читать правила амасийскому митрополиту по-гречески, а по-русски читал Иларион рязанский.
 Читали: “Кто покинет престол волею, без наветов, тому впредь не быть на престоле”.
Никон: “Эти правила не апостольские, и не вселенских соборов, и не поместных, я этих правил не принимаю и не внимаю”.
Павел крутицкий: “Эти правила приняла церковь”.
Никон: “Их в русской Кормчей нет, а греческие правила непрямые, их патриархи от себя написали, а печатали их еретики; а я не отрекался от престола, это на меня затеяли”.
 Патриархи: “Наши греческие правила прямые!”
 Тверской ирхиепископ Иоасаф: “Когда он отрекался с клятвою от патриаршеского престола, то мы его молили, чтоб не покидал престола: но он говорил, что раз отрекся и больше не будет патриархом, а если возвратится, то будет анафема”.
 Никон по-прежнему отвергал это показание.
Тут встал Родион Стрешнев и объявил: “
Никон говорил, что обещал быть на патриаршестве только три года”.
Никон: “Я не возвращаюсь на престол; волен великий государь”.
Алмаз Иванов: “Никон писал государю, что ему не подобает возвратиться на престол, яко псу на своя блевотины”.
Никон отперся и прибавил: “Не только меня, и Златоуста изгнали неправедно”; потом, обратись к царю, сказал: “Когда на Москве учинился бунт, то и ты, царское величество, сам неправду свидетельствовал, а я, испугавшись, пошел от твоего гнева”.
 Царь: “Непристойные речи, бесчестя меня, говоришь: на меня никто бунтом не прихаживал, а что приходили земские люди, и то не на меня, приходили бить челом мне об обидах”.
 Со всех сторон поднялись крики: “Как ты не боишься бога непристойные речи говорить и великого государя бесчестить!”
 Патриархи: “Для чего ты клобук черный с херувимами носишь и две панагии?”
 Никон: “Ношу черный клобук по примеру греческих патриархов; херувимов ношу по примеру московских патриархов, которые носили их на белом клобуке; с одною панагиею с патриаршества сошел, а другая – крест, в помощь себе ношу”.
Архиереи: “Когда отрекся от патриаршества, то белого клобука с собою не взял, взял простой монашеский, а теперь носишь с херувимом”.
 Антиохииский патриарх: “Знаешь ли, что антиохийский патриарх судья вселенский?”
Никон: “Там себе и суди; в. Александрии и Антиохии ныне патриархов нет: александрийский живет в Египте, антиохийский в Дамаске”.
 Патриархи: “Когда благословили вселенские патриархи Иова-митрополита московского на патриаршество, в то время где они жили?” Никон: “Я в то время не велик был”.
Патриархи: “Слушай правила святые”. Никон: “Греческие правила непрямые, печатали их еретики”.
Патриархи: “Приложи руку, что наш номоканон еретический, и скажи именно, какие в нем ереси?” Никон отказался это сделать.
Патриархи: “Скажи, сколько епископов судят епископа и сколько патриарха?” Никон: “Епископа судят 12 епископов, а патриарха вся вселенная”.
Патриархи: “Ты один Павла-епископа низверг не по правилам”. Царь: “Веришь ли всем вселенским патриархам? они подписались своими руками, что антиохийский и александрийский пришли по их согласию в Москву”.
 Никон посмотрел на подписи и сказал: “Рук их не знаю”. Антиохийский патриарх: “Истинные то руки патриаршеские!”
Никон – антиохийскому: “Широк ты здесь; как-то ты ответ дашь пред константинопольским патриархом!”
Голоса с разных сторон: “Как ты бога не боишься, великого государя бесчестишь и вселенских патриархов и всю истину во лжу ставишь!”
Патриархи велели взять у Никона крест, который перед ним носили, на том основании, что ни у одного патриарха нет такого обычая, а Никон взял от латынников.
Начался опять спор об отречении; наконец патриархи сказали:
“Написано: по нужде и дьявол исповедует истину, а Никон истины не исповедует”.
Произнесли приговор:
“Отселе не будеши патриарх и священная да не действуеши, но будеши яко простой монах”.
8 декабря патриархи сидели у государя наедине три часа.
 12 декабря они собрались с духовенством в крестовой патриаршей и послали просить государя, чтоб отрядил к ним кого-нибудь из синклита; царь прислал князя Никиту Ивановича Одоевского, боярина Петра Михайловича Салтыкова, думного дворянина Елизарова, думного дьяка Алмаза Иванова.
 Никон дожидался в сенях перед крестовою.
 Патриархи отправились в церковь, которая была на воротах Чудова монастыря, и стали на своих мостах в саккосах, другие архиереи в саккосах же стояли по чину.
Позвали Никона; он вошел, помолился иконам, поклонился патриархам дважды в пояс и стал по левую сторону западных дверей.
Начали читать выписку из соборного деяния по-гречески и по-русски; когда чтение кончилось, патриархи сошли с своих мест, стали у царских дверей, подозвали Никона к себе и перечислили его вины, которые состояли в следующем:
 “Проклинал российских архиереев в неделю православия мимо всякого стязания и суда; покинутием престола заставил церковь вдовствовать восемь лет и шесть месяцев: ругаяся двоим архиереям, одного называл Анною, другого Каиафою; из двоих бояр одного называл Иродом, другого Пилатом; когда был призван на собор, по обычаю церковному, то пришел не смиренным обычаем и не переставал порицать патриархов, говоря, что они не владеют древними престолами, но скитаются вне своих епархий, суд их уничижил и все правила средних и поместных соборов, бывших по седьмом вселенском, всячески отверг;
Номоканон назвал книгою еретическою, потому что напечатан в странах западных; в письмах к патриархам православнейшего государя обвинил в латинстве, называл мучителем неправедным, уподоблял его Иеровоаму и Осии, говорил, что синклит и вся российская церковь приклонились к латинским догматам: но порицающий стадо, ему врученное, не пастырь, а наемник; архиерея один сам собою низверг;
 по низложении с Павла, епископа коломенского, мантию снял и предал на лютое биение, архиерей этот сошел с ума и погиб безвестно, зверями ли заеден, или в воде утонул, или другим каким-нибудь образом погиб;
 отца своего духовного повелел без милости бить, и патриархи сами язвы его видели; живя в монастыре Воскресенском, многих людей, иноков и бельцов, наказывал не духовно, не кротостию за преступления, но мучил мирскими казнями, кнутом, палицами, иных на пытке жег”.
 Когда вины были объявлены, патриарх александрийский снял с Никона клобук и панагию и сказал ему, чтоб вперед патриархом не назывался и не писался, назывался бы просто монахом Никоном, в монастыре жил бы тихо и безмятежно и о своих согрешениях молил всемилостивого бога.
 И вот последння речь НИКОНА на церковном суде!!!
 Он понял, что ему  уже нечего терять и стал наконец говоитьвсю известную ему правду о современном ему состоянии православия в мире!!!
Знаю я и без вашего поучения, как жить”, – отвечал Никон.
“А что вы клобук и панагию с меня сняли, то жемчуг с них разделите по себе, достанется вам жемчугу золотников но пяти и по шести, да золотых по десяти.
    Вы султанские невольники, бродяги, ходите всюду за милостынею, чтоб было чем заплатить дань султану; откуда взяли вы эти законы?
зачем вы действуете здесь тайно, как воры, в монастырской церкви, в отсутствие царя, думы и народа? при всем народе упросили меня принять патриаршество; я согласился, видя слезы народа, слыша страшные клятвы царя;
 поставлен я в патриархи в соборной церкви, пред всенародным множеством; а если теперь захотелось вам осудить нас и низвергнуть, то пойдем в ту же церковь, где я принял пастырский жезл, и если окажусь достойным низвержения, то подвергните меня чему хотите”.
Ему отвечали, что все равно, в какой бы церкви ни было произнесено определение собора, лишь было бы оно по совету государя и всех архиереев.
На Никона надели простой клобук, снятый с греческого монаха; но архиерейского посоха и мантии у него не взяли, страха ради народного, но одним известиям, по просьбе царя – по другим.
Местом заточения для низверженного патриарха назначен был Ферапонтов Белозерский монастырь, куда отправились с ним два священника черных, два дьякона, один простой монах и два бельца.
 Садясь в сани, Никон стал говорить, обращаясь к самому себе:
“Никон! отчего все это тебе приключилось? не говори правды, не теряй дружбы! если бы ты давал богатые обеды и вечерял с ними, то не случилось бы с тобою этого”.
Никона везли из Чудова монастыря под прикрытием ратных людей, но толпа народа следовала за ним.
На другой день, 13 декабря, назначен был выезд; царь прислал Никону денег и шубу на дорогу: тот не взял: царь просил благословения себе и всему семейству своему: Никон не дал благословения.
Народ стал собираться в Кремль; ему сказали, что Никона повезут по Сретенке; но когда толпы отхлынули в Китай, Никона повезли по другой дороге. Наблюдать за Никоном был послан нижегородского Печерского монастыря архимандрит Иосиф.
21 декабря Никон был уже в Ферапонтове; первым делом Иосифа было потребовать от него архиерейскую мантию и посох; Никон отдал безо всякого возражения; просил только, чтоб монахов и бельцов, которые с ним приехали, пускать по воле всюду, куда они ни захотят.
На смену Иосифу нижегородскому отправился другой Иосиф, архимандрит новоспасский, которому дан был наказ:
 “Беречь, чтоб монах Никон писем никаких не писал и никуда не посылал; беречь накрепко, чтоб никто никакого оскорбления ему не делал; монастырским ему владеть ничем не велеть, а пищу и всякий келейный покой давать ему по его потребе”.
Но этот наказ не мог быть легко исполнен относительно ферапонтовского заточника.
Но почет, оказываемый в Ферапонтове, не мог утешить Никона, который жаждал возвращения из ссылки, а об этом возвращении не было слуху.
 В августе пришел указ из Москвы – взять и сослать служку Яковлева за то, что он, не спросясь с Наумовым, ездит всюду по поручению Никона. Никон, по своему обычаю, вспылил, называл Наумова вором, царскую грамоту ложною, кричал:
“Это все делает Дементий Башмаков без государева указа!”
Покричавши, наконец выдал служку.
Афанасия иконийского сослали в Макарьев монастырь на Унжу; Никона затворили на 10 лет  в келье Ферапонтового монастыря.!!!
ПРИКАЗ ТАЙНЫХ ДЕЛ ч.5-2

Справка: Ферапо;нтов Белозе;рский Богоро;дице-Рожде;ственский монастырь — бывший православный монастырь в Кирилловском районе Вологодской области. В течение 400 лет обитель являлась одним из важнейших культурных и религиозных просветительных центров Белозерского края.

   Монастырь был основан в 1398 году святым Ферапонто.Будучи выходцем из боярского рода Поскочиных, Ферапонт постригся в монахи в московском Симонове монастыре, пришёл на Север вместе со своим другом и сподвижником святым Кириллом Белозерским, но не остался с ним на Сиверском озере, основав в 15 км от Кирилло-Белозерского монастыря свою обитель
ПРИКАЗ ТАЙНЫХ ДЕЛ ч.5-2

Десятилетнее пребывание Никона в Ферапонтове было последним ярким событием в истории монастыря. Постепенно он беднел и приходил в запустение. В 1798 году Ферапонтов монастырь был упразднен указом Синода, а церкви стали приходскими. В XIX в., в приходской период, сузившуюся монастырскую территорию обнесли каменной оградой.
В 1904 году монастырь был возобновлен как женский, закрыт вновь в 1924.

Но  все, что происходило с Никоном далее  нас с вами уважаемый читатель не должно интересовать.
Главное  в этой истории то, что служащие  “Приказа Тайных дел”  отлично провели расследование  дела Патриарха Никона ( благодаря их  документам  историкам м удалось воссоздать достоверную картину суда над Никоном), закончившегося низложением последнего и утверждения поной самодержавной власти царя Алексея Михайловича Романова.
                                             (конец ч.5-2)

Читать полностью: http://h.ua/story/434929/#ixzz4TeQTAISf

Залишити відповідь

Заповніть поля нижче або авторизуйтесь клікнувши по іконці

Лого WordPress.com

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис WordPress.com. Log Out / Змінити )

Twitter picture

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис Twitter. Log Out / Змінити )

Facebook photo

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис Facebook. Log Out / Змінити )

Google+ photo

Ви коментуєте, використовуючи свій обліковий запис Google+. Log Out / Змінити )

З’єднання з %s